Синдром гиперкомпенсации

— Занимаюсь иногда наркоторговлей, но это скорее хобби. Дружба с Рут никогда не была простой или слишком теплой: рыжеволосая девчонка, что так часто любила прятаться и рыдать в их саду, была замкнутой и нелюдимой даже по меркам секты. Одри никогда не спрашивала, почему она плачет — просто приносила то заживляющую мазь, то книги, о существовании которых знала только ее мать. Иногда Рут удавалось рассмешить какой-нибудь выдуманной историей: этим их странная дружба и ограничивалась. Никаких разговоров «по душам», никаких откровений. — Но основная сфера — подбор эскорта для очень богатых папиков. Одри отрешенно кивнула, принимая информацию к сведению, но бокал с легким, игристым белым вином завис на полпути к аккуратно подкрашенным темно-красной помадой губам. — Стоп, что? Основание бокала громче, чем следовало, стукнулось о столик, и звонкий стеклянный звук оповестил, что смысл сказанного наконец дошел до девушки. Серые глаза хищно впились в мягкие черты лица мужчины, сидящего напротив нее. Давид оставался серьезен, но в хитром прищуре искрился смех. — Ты совсем не слушаешь, mon chéri, — мужчина подал знак официанту, подзывая его к себе небрежным, аристократичным жестом. — И совсем не интересуешься меню. Спустя секунду возле их столика, словно джинн из восточной сказки, материализовался официант. — Я буду рибай-стейк средней прожарки и сезонные овощи. Для этого совсем необязательно смотреть в меню, — секундное замешательство Давида вызвало легкую улыбку, и Одри позволила себе эту слабость, наслаждаясь удивленным изгибом густых бровей собеседника. — Ты находишься в лучшем французском ресторане города и вместо свежайших устриц с атлантического побережья, — его голос набрал глубину, приобретая бархатное, интимное звучание; Давид чуть подался вперед, пытаясь разглядеть в ее глазах эмоцию, — которых здесь подают на колотом льду с каплей шалотного уксуса и лимоном из Ментоны, выбираешь стейк? — изумление в его голосе сменилось весельем. Официант, с занесенным над блокнотом карандашом, возвышался над ними каменным изваянием, не смея прервать диалог. Одри отзеркалила движение мужчины, намеренно сокращая расстояние. Воздуха между ними поубавилось, и она вновь ощутила ненавязчивую ноту бергамота в его парфюме. У Давида были светлые, озорные глаза, больше подходящие совсем юному мальчишке, чем взрослому мужчине. В них часто плескался смех — живой, искрящийся, с той самой едва уловимой чертовщинкой, что провоцирует и толкает на безрассудство. Его внешность была мягкой, приятно-мужской: кудри небрежно ложились кольцами на высокий, почти философский лоб — лоб человека, привыкшего думать, сомневаться и иронизировать над собственными выводами. Давид шутил легко и остроумно, не стараясь произвести впечатление, и в этом было его главное обаяние. Одри виделось в нем что-то от античных сатиров: смеющихся, лукавых, — и одновременно от мыслителей эпохи Возрождения, укрывающих серьезность шуткой. Но где-то на дне всей этой напускной веселости и кажущейся беззаботности скрывалось нечто иное — глубина, тишина, прошлое, о котором не рассказывают за ужином в лучшем ресторане города. Будущий психотерапевт в ней бушевал, выискивая щербинки, огрехи и торчащие кости надежно упрятанных скелетов. Одри понизила голос, низведя его до вкрадчивого, доверительного тона. — На мне помада из масс-маркета и платье за сорок девять фунтов девяносто девять пенсов, туфли из аутлета. Ты забрал меня сразу после сверхурочных, — она склонила голову набок, жадно ловя каждую мелькнувшую эмоцию. — Как думаешь, насколько важно в такой ситуации смаковать цитрусовую ноту лимонов из Ментоны? Между ними возникла пауза, и Одри вернула прежнюю дистанцию. — Иногда роскошь — это возможность разбираться в оттенках. А иногда — право выбрать то, что не оставляет пустоты. И, боюсь, сегодня я голосую за второе. Девушка сделала медленный глоток, не сводя с мужчины изучающего взгляда. Вино тут же разлилось по языку россыпью прохладных, колючих пузырьков, заставляя прикрыть глаза от наслаждения. Вкус раскрывался постепенно, слоями, обнажая тонкие фруктовые ноты. От голода алкоголь быстро ударил в голову, смывая пенной волной всю осмотрительность и осторожность: хотелось флиртовать и ставить научные эксперименты. — Ну, платье за сорок девять фунтов девяносто девять пенсов на тебе выглядят так, словно их скроил сам Кристиан Диор, — мужчина поднес к губам хрустальный бокал, наполненный на два пальца янтарным напитком. Одри тихо рассмеялась, тоже делая глоток. В голове поселилась приятная легкость, словно все жизненные трудности на короткий миг растворились в этом коварном зелье. — Два рибай-стейка с сезонными овощами, пожалуйста, и бокал красного Château Margaux моей бесценной спутнице, — официант встрепенулся, словно очнувшись от анабиоза. Зашуршал по бумаге карандаш. — Прекрасный выбор, сэр. Я сейчас же подам его, — произнёс он ровным, безупречно вежливым тоном, и исчез так же быстро, как и появился. — Надеюсь, этот бокал не стоит, как крыло от самолета? — Красота должна быть окружена вещами своего уровня, — Давид хитро улыбнулся. — Итак, прагматичная и очень голодная мисс Хэнсон, — он перешел к серьезному тону, смывая весь налет флирта. — Что тебя так тревожит? Девушка проводила официанта задумчивым взглядом, зависнув в одной точке, неосознанно комкая пальцами край тканевой салфетки. Давид располагал к откровениям, а она чертовски устала таскать все на себе, как мешок, набитый картофелем. Тело ныло, не выдерживая моральные терзания. — Все дело в Рут… — Твоей подруге? Такая рыженькая, очень милая. Одри кивнула, все еще отстраненно наблюдая, как хостес встречает и провожает к столикам гостей, как они сверкают ему в ответ белоснежными, идеальными улыбками. — Она связалась или пытается связаться не с тем мужчиной, — вино развязало язык, и слова неожиданным потоком хлынули прямо на лакированную крышку столика. — Рут всегда была верной себе, своим убеждениям, и потерять голову от мужчины нормально, так бывает. Ненормально только то, с каким рвением она начала кромсать себя, чтобы уложиться в подходящий ему формат. Я боюсь, что все это обернется скверно. Очень скверно. Не стоило же говорить, что она спала с тем самым мужчиной, от которого у Рут рот слюной наполняется? Да что там Рут? Кажется, что весь поток исходил на него слюной. — Руфь, — мужчина задумчиво постучал подушечками пальцев по боку стакана. — Праведница, потому что ей это навязали с самого рождения. А ты не думала, Одри, что для того, чтобы совладать со страстью, нужно ей поддаться? — Поддаться страсти, что принесет лишь разрушение? Одри скептически выгнула бровь, рассматривая длинные, изогнутые ресницы сидящего напротив мужчины. Она поддалась. Ей не понравилось. «Врешь.» Голос Малека прозвучал в голове так ясно, что она невольно вздрогнула. Кожу словно обдало холодной водой: от затылка вниз, по позвоночнику, рассыпались мурашки — мелкие, злые, слишком живые для воображения. Одри сжала пальцы, проверяя реальность: стол твердый, стакан холодный, дыхание ее слишком частое. Смятение накатывало волнами, и каждая новая была выше предыдущей. Она подавила в себе порыв оглядеться, перебирать лица сидящих здесь одно за одним, словно медицинские карточки, ища то единственное, что желала и так не хотела видеть. «Врешь. Тебе понравилось и понравится снова, пташка.» Это усталость. Вино. Перенапряжение. Классический набор. Аудиторные галлюцинации, — почти с облегчением подумала Одри, цепляясь за знакомые слова. Начальная стадия. Или шизофрения? Самое время, чтобы сойти с ума от мужчины не только в переносном смысле, но и в прямом. К счастью, ее терзания остались незамеченными. На стол опустились два блюда, и безликий вопрос официанта отвлек внимание Давида. Одри тоже заставила себя отвлечься, опуская взгляд на подношение, пока официант сменял один бокал вина другим. Рибай лежал на теплой керамике уверенно и нагло — идеальная корочка поджарена ровно настолько, чтобы хрустнуть под ножом, удерживая внутри сочную, розовую сердцевину. От стейка поднимался густой, почти сладковатый аромат — огонь, соль, черный перец и что-то еще, первобытное, от чего желудок предательски сжимался раньше, чем разум успевал осознать все это великолепие. — Так кем, говоришь, ты работаешь? — Одри схватилась за нож и принялась за мясо, надеясь занять руки и увести тему в другое русло. — Случайно не адвокатом дьявола? Нож мягко вошел в стейк, и сок медленно растекся по тарелке. — Почти угадала, — в голосе появилась улыбка, но девушка не подняла глаз, все еще надеясь, что распил стейка спасет ее от ненужных мыслей. — Защищаю тех, у кого полно денег, но недостаточно осторожности. Взятки, финансовые махинации, офшоры, контракты с двойным дном — обычно толстосумы уверены, что все под контролем… Пока не приходит повестка. — Толстосумы, — кусочек мяса, аккуратно воздетый на вилку, замер в сантиметре от губ. Одри, наконец, вернула контроль и теперь встречала прямой, внимательный взгляд холодных глаз собеседника. — Не очень-то уважительно ты отзываешься о своих клиентах. Желудок снова скрутило голодом, и девушка нарочито медленно отправила мясо в рот. Простой и понятный вкус, терпкость базовых специй и текстура едва не заставили ее прикрыть от удовольствия глаза. — Они все, как правило, подонки. — Формально я защищаю их права. Неформально — разбираю по косточкам обвинение: где следствие поторопилось, где доказательства притянуты, где закон трактуется слишком вольно. В британском суде это важно — процедура здесь ценится почти больше истины. Он пожал плечами, и тоже принялся за свой стейк. — Я не доказываю, что они святые. Я доказываю, что государство не все сделало идеально. А этого иногда достаточно, чтобы вместо тюрьмы был штраф, вместо приговора — сделка, а вместо скандала — тишина. — Получается, — Одри подцепила карамелизированную морковь. — Ты презираешь их, но от денег не отказываешься? Давид лукаво усмехнулся. — Конечно, я же не идиот. Как бы иначе я смог заказать лучший стейк в твоей жизни? — Как самонадеянно, — Одри фыркнула, окончательно приходя в себя. Занятие Давида было сомнительным в плане морали, но в этом мире есть профессии и похуже, чем отмазывать от тюрьмы коррупционеров. Например — искать психологическую нестабильность, чтобы в суде было проще облегчить приговор. — Но ведь твоя профессия намного любопытнее моей, — Одри пригубила вино, уже догадываясь, к чему Давид клонит. — Расскажи что-нибудь о наших соседях по трапезе. Может, найдем здесь маньяка? — Ты ведь понимаешь, что это не так работает? — в голосе прозвучала насмешка. — Я не Шерлок, и чертогов разума у меня нет. Все выводы будут очень поверхностными и ни к чему не приведут. Я не смогу по внешнему виду «поставить диагноз». — Зато сможешь поиграть в наблюдателя, — Давид вновь наклонился к ней через стол, понижая голос. — Забавы ради. Обещаю не ставить неуд за плохой ответ. Одри театрально закатила глаза, но кивнула, принимая вызов. Она не спеша обвела взглядом зал и чуть кивнула в сторону соседнего столика. — В таких местах, — сказала она тихо, — люди особенно стараются выглядеть идеальными. Поэтому смотреть нужно не на образ, а туда, где он трескается. Она кивнула в сторону пары справа. — Пара на пятнадцать часов. Они сюда пришли «как положено». Посмотри: одинаково выверенные движения, аккуратная дистанция, ни одного лишнего жеста. Но женщина все время корректирует себя — спина, волосы, салфетка. Это не про вкус, это про напряжение. Она боится ошибиться. — Ошибиться где? — Давид прищурился, слишком изящно проворачивая аферу по изучению соседнего столика. — В роли, — ответила Одри. — Здесь она не уверена, что ей разрешено быть собой. А мужчина… — она сделала паузу, — он чувствует себя в таких местах уверенно. Слишком. Он не смотрит по сторонам, потому что знает: он здесь легитимен. И именно поэтому между ними перекос. И еще, он как-то слишком уж нежно касался запястья официанта, и пожалуй, что эти красавчики в бабочках единственные тут, кого он готов одарить вниманием. Давид хмыкнул, задумчиво прокручивая перстень. — Маскирует свои наклонности? — Все может быть, — уклончиво ответила девушка, припадая к бокалу. — Отличное вино, кстати. Давид отсалютовал ей в ответ бокалом. Одри на секунду замолчала, медленно водя пальцем по круглому стеклянному основанию, перескакивая с одного лица на другое. — Позади тебя сидит компания. Не оборачивайся! — Девушка слегка хлопнула его по руке, отвлекая внимание от смеющейся молодежи. Давид усмехнулся уголком рта, тут же ловя ее ладонь. Шершавые пальцы невесомо очертили костяшки, рисуя невидимый узор. Одри подавила в себе секундное желание отдернуть руку, и сосредоточилась на смеющихся лицах. — Эти — самые скучные. Смех синхронный, паузы одинаковые, тела развернуты не друг к другу, а в зал. Они не общаются — они демонстрируют, что им хорошо. Скорее всего, им как раз не очень. — И ни одного маньяка? — деловито уточнил мужчина. — Маньяки обычно выглядят вполне обычно, — она строго посмотрела на него поверх бокала. — А вот люди, которым не нужно никому ничего доказывать, почти всегда сидят спокойно. Видишь вон того пожилого мужчину с супом? На семнадцать часов. Давил кивнул, уводя взгляд ей за спину. — Он ест медленно. Не оглядывается. Не реагирует на шум. Он здесь ради вкуса и тепла. Самый психически устойчивый человек в этом зале, пожалуй. Одри хотела найти посреди этого рассадника элиты что-нибудь более интересное, и повернула голову, продолжая изучать окружение. Пара, пара, еще пара… темные, грозовые глаза поймали ее пытливый взгляд и остановили, заставив замереть. С секунду она просто смотрела, ощущая, как леденеют кончики пальцев в руках Давида, а от них тонкая изморозь поднимается вверх, к локтю, пока откуда-то из самых глубин начинал разрастаться жар. Пожалуй, что эти глаза можно было узнать из миллиона похожих. Шея окаменела, не позволяя голове повернуться, чтобы разорвать зрительный контакт. Губы профессора растянулись в плотоядной улыбке, и он, прежде чем отпить, повторил жест Давида, салютуя ей блестящим боком рокса. Все такой-же идеально-выхолощенный, как с картинки журнала «Форбс». Она едва обратила внимание на его спутников — двое мужчин, одетых в такие же дорогие костюмы — их силуэты промелькнули фоном, так и не осев в цельные образы. — Прости, я отойду ненадолго, — стараясь не быть резкой, она осторожно высвободила свою руку из теплого плена чужих пальцев, растягивая губы в самой очаровательной из своих улыбок. — Все хорошо? Ты побледнела. Давид выглядел действительно озабоченным, но Одри не могла сейчас сконцентрироваться на его чувствах, потому что ее собственные кипели внутри подобно лаве в просыпающемся вулкане. — Не переживай, просто не нужно было мешать белое вино с красным, — еще одна вымученная улыбка, и, наконец, бегство из под этого взгляда, который теперь не исчезал с ее кожи. Любезный официант тут подсказал ей, где дамская комната, и девушка лавировала между столиками, повторяя про себя путь, как заклинание из Гарри Поттера, способное разогнать всех дементоров. Наконец длинная и роскошная кишка коридора выплюнула ее в небольшую комнату, с двумя дверьми, украшенными опознавательными знаками. Одри не думая скрылась за нужной, и оказалось в одиночестве, пахнущем холодным камнем, дорогим мылом и чем-то едва уловимо цветочным. Звучала классическая музыка, что в любое другое время наверняка показалось бы девушке кощунственным, но сейчас такие детали не имели ни малейшего значения. Одри почти бегом пересекла комнату, гулко стуча тонким каблуками, и остановилась перед зеркалом, вцепившись пальцами в край раковины, ища в ней точку опоры. Отражение встретило ее слишком внимательным взглядом: чуть побледневшее лицо, напряженные губы, глаза, в которых еще секунду назад было вино и смех, а теперь — Малек за соседним столиком. Дьявол! Мысли сбились в беспорядочный клубок. Одри заставила себя медленно вдохнуть, считая до четырех, как когда-то давно. Нужно было решить что делать, прежде чем зеркало перестанет быть единственным свидетелем ее паники. Разумнее всего было бросить ужин, сослаться на духоту или головокружение от вина и предложить сменить ресторан на улицы Лондона, да на что угодно, лишь бы не быть запертой здесь, не быть выставленной напоказ, не проявлять свою слабость. План казался хорошим, оставалось лишь его осуществить. Она поправила локоны и замерла, всматриваясь в отражение собственных глаз, пытаясь увидеть в них хотя бы отблеск спокойствия. Придется снова делать вид, что все хорошо, что все ее внутренности не вывалились только что наружу. Пульс был все еще слишком частым, и кровь шумела в ушах, поэтому девушка прикрыла глаза, готовясь применить хорошо знакомую ей тактику, чтобы успокоиться. Одри медленно вдохнула, задержалась на короткое мгновение и выдохнула чуть дольше, ощущая, как тело постепенно подстраивается под этот ритм; перевела внимание с беспорядочного шума мыслей на простые, осязаемые вещи: роскошное оформление туалета, холодная гладь раковины, баночки с гелем и кремом, собственное отражение в зеркале. Простые вещи, понятные, безопасные. Мысли, еще секунду назад цеплявшиеся друг за друга, выстроились в ровную линию: она никуда не обязана спешить, ей нечего бояться. Давид рядом, и точно сможет ей помочь. Напряжение не исчезло совсем, но перестало быть резким — осело где-то внутри ровным, терпимым фоном, с которым можно было вернуться на арену, где ее, нетерпеливо лупя хвостом, поджидал голодный тигр. Одри выскользнула за дверь, параллельно пытаясь нашарить в сумочке телефон. Проклятый мобильный словно в черную дыру провалился, и под руку ей попадалось что угодно, только не он. — Да где же ты, черт тебя дери? Удар был достаточно мягким, но девушка все равно потеряла равновесие. Чья-то теплая ладонь легла у локтя, поддерживая. — Думаю, черт выбрал бы кое-кого другого для этих действий. Извинения застряли в горле, и Одри медленно подняла глаза: пуговицы рубашки, жесткий ворот, контур кадыка, идеально выбритый подбородок… пока она добралась до глаз, внутри уже все было выжжено. — Профессор Синнер, — голос был тих, но не дрожал. Она аккуратно, стараясь не выдавать истинных эмоций, освободила руку, делая шаг назад. Коридор был узок и места для маневра не оставлял. Чтобы разойтись, кому-то нужно было слегка подвинуться. — Хорошего вам вечера. Папа бы ей гордился. Идеальный контроль эмоций: ты не отказываешься от чувств, ты просто поднимаешься над ними. Холодная голова означала верность учению, ровный голос — внутреннюю силу, отсутствие видимой реакции — доказательство избранности. Тот, кто не умел сдерживаться, считался незрелым, опасным для себя и для других. Отец отточил этот навык до совершенства, став ледяным изваянием абсолютно для всех, включая их с мамой. Она сделала шаг в сторону, собираясь обогнуть возникшее на пути препятствия, но препятствие, похоже, этого не хотело. Широкая ладонь врезалась в стену, отсекая ей путь. Девушка замерла, удивленно рассматривая возникший рукав с аккуратной запонкой из белого золота. — Милый купидон составляет сегодня тебе компанию, — Малек говорил негромко и отстраненно, словно констатировал факт, продолжая смотреть перед собой. — Продаешься за стейк? Маска безупречной вежливости вмиг треснула. Одри обуял гнев. — Ого, именитый профессор скатился до оскорблений уровня прыщавого тринадцатилетнего подростка в самом расцвете пубертата? — Она зло усмехнулась, бросая попытки найти вообще что либо в своей сумке. В том числе и здравый смысл. Взгляд девушки буквально примагнитился к точеному профилю, словно нарисованному мелом. Под белой, гладкой кожей гуляли желваки. Отлично, Одри. Продолжай щекотать спящего дракона. Внутренний голос подсказывал, что ничем хорошим все это кончиться не сможет, но накопленная месяцами желчь требовала выхода, да и коридор, ведущий к туалету вряд ли станет пустовать, и она продолжила: — Вон там кабинка. Можете передернуть, станет полегче, — она понимающе улыбнулась, оценивая нанесенный урон, но лицо профессора осталось мраморно-холодным, и Одри пошла ва-банк. — И да. Стейк отменный. Явно стоит того, чтобы раздвинуть ноги. Спасибо за совет. Препятствие в виде руки перед ее лицом никуда не делось, и она просто толкнула ладонью в сгиб локтя, опьяненная своей безнаказанностью. Рука поддалась, и девушка почти поверила, что сможет улизнуть из этой западни. Почти. Малек позволил убрать руку с пути лишь для того, чтобы сгрести ее в охапку. Одри не успела толком осознать, что чужие ладони уже толкают ее назад, прочь от коридора: широкая грудь профессора тут же возникла перед глазами, и девушка растеряно вскинула пылающее негодованием лицо, готовая встретить это нападение криком, но горячие, жесткие губы впились в рот поцелуем, заглушая звук. Он вновь целовал ее, и вкус виски мешался с цитрусом. Сумочка слетела на пол, Одри хаотично замолотила кулаками, наотмашь лупя то по плечам, то по груди. Она попыталась отстраниться, но разе может бабочка сдвинуть камень? Треклятый аромат его парфюма, перемешанный с едва уловимым, горячим запахом кожи, моментально окутал ее, воскрешая так старательно похороненные воспоминания. Ощущение тепла и близости, шорох одежды, руки на бедрах — словно там им и положено было быть — во всем этом хороводе действ, запахов и ощущений она даже не отдала себе отчет, что отвечает на поцелуй так же нетерпеливо и грубо. Пальцы цеплялись за плечи, сминая ткань рубашки и притягивая ближе. Их языки яростно сталкивались, пытаясь проникнуть глубже. Малек буквально вылизывал ее рот, будто это было единственным, чего он жаждал последние месяцы. Лопатки коснулись прохладной стены, затянутой в дорогие узорные обои, больше похожие по текстуре на ткань, нежели на бумагу, и девушка с ужасом осознала, что его колено уже между ее ног, узкое платье поднято до середины бедра, а она сама полностью обездвижена его телом. Время замедлило ход, все остальное смазалось и резко стало незначительным. Мозг полностью отключился, передавая рычаги управления животным инстинктам и химии. Ни сидящие в зале ресторана люди, ни Давид, ни глубокая обида, поселившаяся между ребрами, больше не имели значения. Тело признало его раньше, чем сознание успело выстроить хоть какую-то защиту: по запаху, по манере прикасаться, по наглому вторжению в личное пространство. Обида жила выше — в словах, воспоминаниях, в длинных ночных монологах с собой. А здесь, прижатая к стене, Одри неожиданно оказалась в зоне более древней, где не рассуждают и не взвешивают, где реакция рождается быстрее мысли. Незавершенность между ними сжалась в одну точку, требуя выхода, и вся выученная, вымученная сдержанность рассыпалась лишь потому, что тело все еще считало его своим. Поцелуй разорвался, но воздух к ней не вернулся — губы Малека уже изучали ее шею, и девушка откинула голову, подставляясь под кусачие поцелуи, и тихий стон вырвался из приоткрытых, искусанных напрочь губ. Ладони у Синнера были ловкие и горячие, знающие, что делать все нужно быстро: они вмиг спустились с тонкой талии к ягодицам, сжимая, а затем толкая ее к себе навстречу, и девушка совершенно отчетливо ощутила, как твердый член проехался по ее бедру, но прежде, чем движения начали набирать обороты, касания исчезли, как исчез жар и давление тела, и Одри пришлось сильнее привалиться к стене, чтобы не потерять равновесие. Малек отстранился, тяжело дыша, медленно, изучающе рассматривая ее снизу вверх, и по выражению его глаз стало понятно, что зрелище доставляет ему несказанное удовольствие: задранное платье, черные чулки с лентами подвязок, и судя по тому, что рот профессора был измазан красным, от ее помады не осталось и следа. Одри подавила в себе порыв стереть пальцами остатки краски, понимая, что ее призывающий вид и так не оставляет шансов — в глазах Малека полыхало чистейшее желание обладать. Но лишь на недолгий миг. Мужчина прикрыл глаза, и когда вновь распахнул их, ее встретила прежняя отрешенность. Он криво усмехнулся, и внутри все опалило холодом. — Теперь, — сказал он спокойно, — вы можете вернуться за свой столик, мисс Хенсон. Он чуть отступил, освобождая пространство, и добавил тем же тоном, словно делал сноску к уже сказанному: — Надеюсь, ваш спутник не расстроится, что я попробовал его десерт. — Его взгляд замер на ее шее, словно что-то рассматривая, и Одри тут же прижала к местам поцелуев ладонь. До нее медленно доходило, что за партия была только что разыграна и одновременно с осознанием положения менялось лицо Синнера. Профессор был чертовски всем доволен.