Стихи на стенах и небесные намёки.

Раннее утро в поместье Вейнгард. Туман, словно дым из труб чистилища, стелется над конюшнями. Воздух пропитан запахом влажного сена, конского навоза и дыма от очага, где кипит похлёбка для слуг. Ноктюрн, вороной жеребец, мирно жуёт овёс, позвякивая серебряной уздечкой. Стены конюшни испещрены царапинами, пятнами грязи и небрежными рисунками прежних конюхов. Каэль в потёртой холщовой рубахе, закатанной до локтей, метёт проход. Вдруг останавливается, услышав крик ястреба за окном. Прислоняет метлу к стене, достаёт из кармана обгорелый уголёк, украденный из кухни. Прислоняется к стене у пустого стойла, где когда-то держали больную кобылу. Шёпотом бормочет на родном языке, выводя углём строки:

Небо, ты помнишь крылья,

Что резали твою грудь?

Теперь лишь цепь да пыль

На пути к забытой сути...

Ноктюрн поворачивает голову, фыркает, будто одобряя. Каэль усмехается, продолжая писать. Его пальцы чернеют от угля, но буквы выходят изящными, будто вытравленными кислотой. Слуга-конюх Готье проходя мимо с вёдрами воды, бросает через плечо: — Опять стены пачкаешь? Марсель говорил, тебе бы язык отрезать за такие каракули! Каэль не оборачиваясь, добавляет строку: — А тебе, Готье, уши пришить к мозгу — может, услышишь, как мысли стучат. Готье плюёт под ноги, уходя: — Умрёшь под плетью, стихоплёт... Элара выходит из утреннего тумана в платье цвета охры с серебряной отделкой, напоминающем офицерский мундир. В руках — трость с набалдашником в виде волчьей головы. Она направлялась в оранжерею, но замедляет шаг, услышав шепот Каэля. Крадётся вдоль стены, как охотник, подбирающийся к дичи. Прижимается к дверному косяку, наблюдая, как он пишет. Каэль заканчивает строфу, прищуривается, будто оценивая ритм. Затем резко стирает ладонью строку про «цепь», оставляя чёрный мазок. Бормочет: — Нет. Не для их глаз... Элара нечаянно наступает на сухую ветку. Треск! Каэль оборачивается. Их взгляды сталкиваются. Она, сохраняя ледяное выражение, делает вид, что поправляет перчатку. Говорит с преувеличенным безразличием: — Уборка закончена? Или ты решил, что стены конюшни — холст для твоего варварского бреда? Каэль бросает уголёк в ведро с водой. Шипит, поднимая пар. Отвечает с поклоном, как придворный шут: — Простите, миледи. Это... узоры для Ноктюрна. Чтобы скрасить его одиночество. Ноктюрн в ответ стучит копытом, будто подтверждая. Элара хмурится, замечая, что жеребец уже не носит серебряную табличку с угрозой об отрубленной руке. Элара тычет тростью в стёртые стихи: — Грязью выводить строчки — удел пастухов и безумцев. Ты что-то из этого? Каэль поднимает голову, зелёные глаза бросают вызов: — Нет. Я тот, кто видит грязь даже на ваших перчатках. Пауза. Элара смотрит на свои руки — правая перчатка испачкана сажей от дверного косяка. Служанка Жизель пробегая через двор с корзиной белья, кричит: — Миледи! Экономка ждёт вас у оранжереи! Элара резко поворачивается, трость глухо стучит по камням. Бросает Каэлю через плечо: — Сотри это. Или я прикажу выжечь тебе буквы на спине. Каэль когда она уходит, поднимает уголёк из ведра. Чёрная вода стекает по пальцам. Шёпотом: — Уже жгут, миледи. И не вам их погасить.

***

Элара, вернувшись в кабинет, достаёт из ящика засохший лепесток розы и кладёт его на страницу дневника рядом с недописанной фразой: «Свобода — это... крылья, которые помнят небо.» А в конюшне Каэль, усмехаясь, рисует на потолке углём созвездие, которого нет ни в одном трактате — волка, летящего за луной.