Часть 14. С днём рождения, Салли-Кромсали

На часах 3:34. Комната была слишком тишиной, чтобы быть реальной. Воздух стал густым, как сироп, и будто засасывал в себя каждый звук. Селена дергалась на кровати, запутавшись в простынях, будто в паутине. Дыхание рваное, будто каждую секунду она глотала страх, а не воздух. Губы шептали что-то бессвязное, неуловимое, как молитву без слов. Она спала. Но этот сон был глубже, чем просто кошмар. Это был капкан. Пол под ногами был жидким. Грязно-чёрным. Она стояла по колено в вязкой субстанции, которая будто обнимала её ноги, не давая двинуться. Стены начали плавиться, превращаясь в серые мясистые волны, на которых проступали лица. Их не было видно целиком, только глаза. Открытые. Смотрящие. Не мигающие. Не живые. Шепот был внутри головы. Он не звучал, он был. Как зуд под кожей. Как звук, что не слышится, а чувствуешь его зубами, как холодный металл на пломбе. Селена пыталась закричать. Рот не слушался. Язык был чужим, он вился, как змея, в попытке вырваться. Что-то потянуло её за волосы. Сзади. Рывок — и она упала на колени, прямо в эту чёрную жижу. Пальцы тонули. Кожа на руках покрылась чёрными трещинами. Под ногтями шевелилось что-то. Перед ней открылась дверь. Только это не была дверь. Это был зев. Живой, тянущий, дышащий. В нём — скрежет, писк, плач. Ребёнок? Женщина? Сама Селена? Тёмные фигуры вышли вперёд. Они не шли. Они текли. И с каждым шагом становились ближе к ней — и к её сознанию. Как будто разрывали её разум и впрыскивали туда грязь. — Мы всегда были с ней. — Мы — она. Они были повсюду. Внутри. В коже. В сердце. В костях. Один из силуэтов наклонился. Его лицо было её лицом. И оно улыбалось. Но это была не улыбка — это был разрез. От щеки до щеки. Беззвучный хохот. Селена зажала уши, но голос всё равно звучал — изнутри черепа: — Проснись. Если осмелишься. И в этот миг всё сжалось. Мир начал крошиться, как стекло. Комната погружалась в красный свет, пульсирующий, как кровеносный сосуд. С потолка начали капать капли. Кровь. Или чернила. Или её мысли. Размазанные по полу. И тогда — удар. Её откинуло назад. Лёгкие не дышали. Она захлебнулась — не сном, а самой реальностью. Глаза распахнулись. Она проснулась. Но дыхание не возвращалось. Она сидела в постели, дрожащая, будто только что вырвалась из лап смерти. Лицо мокрое. Одеяло сброшено. Ногти в крови. И на стене — длинная, чёрная полоска. Как от грязного пальца. Хотя в комнате она была одна. Селена обняла себя за плечи, зажмурилась, шепча: — Это был сон. Сон. Сон. Но в глубине души она знала: они снова пришли. И они не уйдут. 3:35. На будильнике мигала эта цифра, как последняя капля рассудка. Комната была чёрной гробницей, а кровать — как тиски. Селена лежала на спине, с широко раскрытыми глазами, не в силах пошевелиться. Воздух стал густым, как мрак, её душила темнота. В висках стучало, в ушах — шепот. Не один. Много. Из углов комнаты выползали силуэты — длинные, искажённые, как будто их рисовал пьяный Бог. У каждого были глазницы, но в них — дыры. Только взгляд. Не мигающий. Не уходящий. Сквозной. Селена судорожно дёрнулась, сердце выстрелило в горло. Тело трясло. Скрежет. Где-то рядом. Он будто вгрызался в дерево. Или в кость. Она зажмурилась. Нет! Этого не происходит. Но что-то холодное провело по её щеке. Чья-то рука. Или лапа. Или мысли. Она заорала — без звука, горло онемело от ужаса. Дёрнулась — и вывалилась с кровати. Пол ударил в висок, в лодыжку, в грудную клетку. Она заползала по полу, ногтями впиваясь в ковёр, как будто это было болото, тянущее её вниз. Шепот стал громче. Уже над самым ухом. е помогут. Селена закричала. По-настоящему. От дикого, чистого страха, от ощущения, что с ума она уже сошла, и теперь только боль. Она встала, покачнулась, ударилась плечом о стену и помчалась в ванную, как подстреленное животное. Свет мигнул. Она включила его — и зеркало улыбнулось. В нём была не она. Та, что в отражении, моргала вразнобой и наклоняла голову, как кукла с выбитым шарниром. Она сорвала дверцу шкафчика, опрокинула все баночки, кремы, зубные пасты. Капсулы! Где, чёрт возьми, ПсиКлин?! Флакон нашёлся. Руки тряслись. Она проглотила сразу несколько — не считая — и ледяной водой из-под крана попыталась заглушить огонь в горле. Вода обжигала, как будто в ней щёлочь. Тело било мелкой дрожью. Шепот отступил… Скрежет стих… Но в отражении её двойник всё ещё улыбался. Слишком широко. Слишком живо. И тогда она поняла — таблетки могут унять шум, но не его. Он всегда с ней. Селена уже лежала на кровати, уставившись в потолок. В груди уже не колотилось, как во время приступа, но и не отпускало до конца. Как будто грусть вползла под кожу, легла в сердце и затихла там, сворачиваясь клубком. Таблетки делали своё дело. Мир снова стал глухим, обернулся ватой. Всё замедлилось. Даже мысли. И в этой тишине, в темноте комнаты, где не было больше ни голосов, ни теней, всплыла одна-единственная: "Я скучаю по ней." Селена не плакала — она слишком устала. Даже слёзы не шли. Только лежала, крепко обняв подушку, как будто та могла заменить то, чего ей не хватало. Мама была где-то рядом. Но всё равно — будто в другом мире. Как призрак, который оставляет следы — кружка на столе, запах духов в ванной, торопливая записка на холодильнике: "Буду поздно. Люблю тебя." Когда она в последний раз разговаривала с ней дольше минуты? Или просто сидела рядом, в обнимку, как когда-то — когда они вдвоём ели мороженое и смеялись над старыми фильмами? Теперь — всё иначе. Элиза приходила домой уже под утро. Уставшая, молчаливая. Селена порой слышала, как хлопает входная дверь, как мать скидывает обувь, и… всё. Снова тишина. Снова закрытая дверь. А днём — будто её не существовало. Она спала. Не тревожь. Не беспокой. Мама устала. И Селена понимала. Правда. Но это не отменяло того, что она тосковала. Она скучала по тому, как Элиза желала ей доброй ночи, оставляя ночник. По голосу. По запаху кофе с карамелью, когда мама целовала её в макушку. По тому чувству, что она не одна в этом мире. Теперь — тени, таблетки и холод. И не с кем просто поговорить из родных. Селена зажмурилась. — Мам, — прошептала она в тишину. — Ты мне очень нужна… И тишина, как всегда, не ответила. Только тихий стук сердца. И надежда, что, может… завтра они просто встретятся на кухне. И, может… поговорят. Хоть чуть-чуть. Хоть на минуту. *** Утро вяло пробиралось сквозь серые облака. За окном всё было в снежной дымке — декабрь окутал улицу глухим, почти беззвучным холодом. Всё казалось застывшим: деревья, занесённые припорошенными ветками, машины под шапками инея и редкие огни в окнах. Селена сидела на кухне, закутавшись в большое клетчатое одеяло. На ногах — тёплые шерстяные носки. В воздухе пахло свежесваренным кофе с карамелью. Она поставила на плиту чайник, от которого поднимался лёгкий пар. На часах было 6:07. Элиза должна была вот-вот вернуться с работы. Она работала в ночную смену — снова. Селена уже давно перестала злиться. Осталась только усталость. И тоска. Та, что особенно сильно давит в декабре, когда утро серое, как пепел, а в доме слишком много пустоты. Щелчок ключа в замке вырвал её из мыслей. Дверь медленно открылась, впуская в прихожую снежный воздух. Элиза появилась в проёме, кутаясь в куртку, на плечах — снежинки, лицо — усталое и бледное. Под глазами — синяки. Она сняла перчатки и прислонилась к стене, моргая, будто пыталась просто дожить до кровати. — Мам… — тихо, почти срываясь, сказала Селена. Элиза подняла глаза. В них было всё: изнеможение, боль, привычная тревога, и, несмотря на всё это, — тёплая искра. — Котёнок?.. Ты… ты не спала? — голос хриплый от холода и недосыпа. — Я сварила кофе, — Селена поспешно встала и поставила кружку на стол, — твой, с карамелью. Мать прошла на кухню, чуть пошатываясь, сняла куртку и села за стол. В её движениях чувствовалась ледяная усталость — как будто даже кости гудели от холода. — Боже, как же мне нужно это сейчас… — прошептала она, делая глоток. Они сидели молча. Из окна тянуло декабрьским морозом, чайник тихо посвистывал, кружка в руках Элизы чуть дрожала. — Ты опять не спала, — не вопрос, скорее констатация. Селена кивнула. — Я… просто не могла. Хотела, чтобы ты не чувствовала себя одна, когда вернёшься. Элиза устало посмотрела на неё. — Спасибо, милая. Мне тебя так не хватает… Всё время думаю о тебе на работе. Селена опустила взгляд, прижимая ладони к горячей кружке. — А мне тебя. Каждый день. Просто… иногда так хочется, чтобы ты осталась дома. Хотя бы один день. Мать чуть улыбнулась. — Я тоже. Но пока… нужно держаться. Ради нас. И в этом декабрьском утре, среди холода, тишины и усталости, между ними что-то вновь ожило. Нечто настоящее. Селена подошла, обняла мать сзади, прижалась лбом к её плечу. Та не отстранилась. Они просто сидели так. В обнимку. Тихо. Пока за окном замирал заснеженный город, а в доме теплилось хоть немного тепла. *** На кухне осталась одна кружка — маминая. Половина кофе ещё тлела в ней слабым паром. Селена подошла, взяла в ладони чашку — она была приятно тёплой. Несколько секунд смотрела в её глубину, будто там можно было прочитать мысли Элизы. Потом медленно сделала глоток. Горький, крепкий, с тонкими нотками карамели. Почти как мамины объятия: немного жёсткие, но родные. Она допила кофе до конца, будто забирая в себя кусочек тепла, который Элиза принесла с работы, и, не спеша, пошла в свою комнату. Дверь закрылась. Селена кинула взгляд на окна — за ними снег вальсировал в медленном танце, и всё утро казалось молочным и вязким. В комнате было прохладно, но привычно. Она включила свою колонку. Заиграл что-то мягкое, с электронным битом и лёгким вокалом — то, что всегда сопровождало её утреннюю рутину. Скинула с себя одеяло, села на ковёр и медленно потянулась вверх, чувствуя, как хрустят суставы после бессонной ночи. Наклон вперёд, локти к полу. Вдох. Выдох. Мышцы тянулись лениво, как будто и они не были готовы к новому дню. Круговые вращения плечами. Потянуть шею. Глубокое дыхание. После растяжки она направилась в ванную. Прошла по коридору босиком, оставляя на полу лёгкие следы. Зеркало в ванной было чуть запотевшим, но не от пара — от ночного холода и дыхания дома. Умывание. Зубная щётка. Пенка для лица. Освежающая вода. Она действовала по привычке, будто всё это удерживало её в реальности. Руки тряслись слегка, от холода или оттого, что тревога ещё не ушла полностью. Протерев лицо полотенцем, она вернулась в комнату, зябко поёживаясь. Села к зеркалу, включила настольную лампу. Гребешок, тушь, блеск для губ. Немного румян. Щёки — живее. Глаза — шире. Волосы — чуть пригладить, убрать надоевшие пряди с лица. Она смотрела на себя и рисовала новую версию — ту, что готова выживать этот день. Музыка всё ещё играла, снег всё ещё падал. И в этой обычной тишине было что-то почти святое — будто сама жизнь разрешала ей немного прийти в себя. Селена вышла из комнаты, слегка подтягивая резинку на запястье. На кухне было всё так же пусто и тихо, будто дом затаил дыхание. Она достала из верхнего шкафа банку с порошком — любимое какао с ароматом ванили. Насыпала щедрую ложку в кружку, налила молоко, поставила на плиту. Пока подогревалось, она прислонилась к подоконнику и наблюдала, как снег тихо падает за стеклом. Снег беззвучный, как мысли. Как то, чего не хватает. — Надо не забыть взять варежки, — пробормотала она себе под нос. Молоко зашипело, поднялось. Она быстро убрала с плиты, размешала какао, попробовала — горячее, сладкое, обволакивающее. На пару минут стало легче. Она села за стол, обхватила кружку обеими руками. Внутри было всё ещё тревожно, но какао, как ритуал, возвращало ощущение порядка. Мелочь. Но нужная. На часах было 7:36. Пора было одеваться. Допив какао, Селена встала, поставила кружку в раковину и потянулась. День всё ближе, а значит — пора превращаться в ту, кто выдержит школу, шум, чужие взгляды и бессмысленные разговоры. Она вернулась в свою комнату, достала из шкафа тёплую одежду. Сначала — объёмный серый свитер с высоким горлом, чуть мешковатый, но уютный, как обнимашка, которой не хватило. На ноги — тёмные джинсы, чуть поношенные на коленях, зато самые удобные. Она подошла к зеркалу, натянула носки с узором в виде снежинок, скривилась — не по стилю, зато тёплые. Из ящика достала любимый ремень с металлической пряжкой и застегнула его поверх джинс. Куртку она выбрала длинное, до середины бедра — тёмно-красное , с глубоким капюшоном. Подкладка внутри тёплая, почти плюшевая. Шарф — бордовый, в крупную вязку, намотала плотно, почти до глаз. Пальцы скользнули в карманы, нащупали там что-то маленькое — конфетку и пуговицу. Селена хмыкнула, сунула их обратно. Рюкзак — тяжёлый, как всегда. Внутри книги, тетради, плейер с наушниками и… маленький блокнот, тот самый, где она иногда писала всё, что не могла сказать. Селена вышла в коридор, медленно, будто через вязкую воду пробираясь. Мир всё ещё отдавался гулом в висках — приступ был… странный. Не такой, как обычно. Он не душил, но разъедал изнутри, тихо, как ржавчина. Она пошатнулась, прислонилась к стене на секунду, выровняла дыхание. И вдруг увидела его. Сал стоял у лифта, задумчиво глядя куда-то в пол, словно пытался вспомнить, зачем вообще сюда вышел. Его фигура, знакомая до боли, будто врезалась в пространство вокруг — он всегда был таким, словно другой частотой звучал. Мир сразу стал… тише. Не менее больным — просто тише. Она шагнула вперёд, и уголки её губ дрогнули. — Эй, именинник, — голос был хрипловатым после молчания, но мягким, как плед. — С днём рождения, Сал. Он поднял взгляд — спокойный, чуть удивлённый. Она подошла ближе, по-прежнему улыбаясь. Улыбка была не из "поздравительной категории", а из тех, что случаются, когда ты видишь кого-то, кто держит твой мир, даже если сам об этом не знает. — Желаю тебе… — она на секунду прикусила губу, подбирая слова. — Чтобы тебя не теряли. Ни в голове, ни в жизни. Чтобы даже в самых глухих днях рядом был кто-то, кто слышит. Ну, или хотя бы не пугается тишины. И потом, чуть тише, с оттенком дерзости, как будто знала, что сейчас попадёт точно в цель: — И чтобы ты наконец понял: ты не просто особенный, солнышко. Пауза. Хлопок сердца. И тишина, как перед взрывом. Сал моргнул. Резко отвёл взгляд, потом — обратно. Он будто завис на слове. "Солнышко". Как будто Селена назвала его чем-то, чего он не заслуживал. Как будто ткнула в самое уязвимое — в доброту, о которой он сам забывал. — Ты серьёзно… так меня называешь? — голос чуть срывался, но не от злости. От чего-то, что он не мог назвать. Он опустил голову, как будто пытался спрятать смущение, но Селена уже видела — его глаза светились по-новому. Он выдохнул, усмехнулся и мотнул головой. — Ну ты и дура. — Но сказал это с таким теплом, что захотелось зарыться в его голос. Селена рассмеялась — коротко, хрипло, но по-настоящему. Потом посмотрела на него внимательнее, и взгляд её снова стал серьёзным. — Я в порядке, — соврала она. Сал чуть склонил голову набок, пристально всматриваясь в неё. Он всегда знал, когда она лжёт. Он просто молчал, не давил. Только подошёл ближе и лёгким движением коснулся её руки, будто спрашивая: «Ты точно здесь?» И это прикосновение было громче любых слов. Они так и стояли — двое в сером коридоре, среди облезлых стен и чужих шагов. Но между ними была тишина, в которой не было одиночества. *** День промчался как вспышка. Ещё с самого утра у Селены не находилось покоя — мысли вертелись только вокруг одного: всё должно быть идеально. Она не просто торопилась домой, она будто неслась сквозь часы, минуты, секунды. Поэтому к трём дня она уже стояла у плиты в апартаментах Эддисона, с замазанными мукой щеками и сосредоточенным выражением лица. На кухне витал запах шоколада, сливочного крема и чего-то родного, тёплого, уютного. Торта. Самого настоящего, домашнего торта. Он был немного кривой, не как в пекарне, но от этого даже милее. Селена тщательно вырисовывала надпись кремом, чуть высунув язык от концентрации. Буквы плясали как хотели, но всё равно получился шедевр — по-своему. "Салли-Кромсали, 15 лет" — написано криво, почти по-детски, но с душой. Настоящей, искренней. Она выпрямилась, вытирая лоб рукавом, и с гордостью посмотрела на свой труд. — Ну всё, родной, только попробуй быть не вкусным, — пробормотала она и облизнула подсохшие губы, нервно сглотнув. Торт стоял на столе, а рядом — аккуратно упакованная коробка с подарками. Всё было готово. Почти. Осталось дождаться Ларри. Время тянулось. Секундная стрелка как будто издевалась, будто знала, как сильно всё это для неё важно. Селена стояла у окна, меряя шагами комнату, то и дело заглядывая в духовку, хотя торт уже остыл. Напряжение жило в каждом движении. Она проверила плёнку на коробке с подарком, поправила уголок упаковки, потом вернулась к торту, вытирая несуществующую крошку с края. Всё должно быть идеально. Всё должно быть по-настоящему. И вот — стук в дверь. Сердце подпрыгнуло. — Это он, наконец-то, — выдохнула она, подскочив и поспешно направившись к двери. Она приоткрыла её аккуратно, как будто боялась спугнуть момент. На пороге стоял Ларри, с вечно лукавой ухмылкой и тремя коробками пиццы, пахнущими горячим сыром, специями и вечерними тусовками. — Йоу, чувак, ты чего так долго? Я уже подумала, что ты проспишь, — она усмехнулась, отступая, чтобы впустить его. — Да там у пиццерии полный бардак был, — проворчал Ларри, заходя. — Два раза заказ меняли: то колбаса закончилась, то тесто не готово. Пришлось стоять как идиот и ждать, пока эти чудики всё сделают по-человечески. — Ужас просто, — Селена закатила глаза. — Так, у меня всё готово. А ты? Она махнула большим пальцем за спину — туда, где на столе стояла её коробка с подарками и торт. Тот самый торт. — У меня тоже, — Ларри извлёк из-под куртки кассету, криво обмотанную праздничной бумагой с отпечатками пальцев. — Вай, а что там? — Селена заглянула в его руки, глаза загорелись. — Наши самые крутые моменты. Я собирал с начала сентября, тебе бы точно понравилось. Думаю, Салу зайдёт. Он кивнул на её подарок. — А у тебя что? — Секрет, — девушка лукаво улыбнулась, пряча глаза. — Божеее, могла бы и рассказать другу! — фыркнул Ларри, но без злости. — Там личное, — она скрестила руки на груди и самодовольно усмехнулась. Пока они продолжали подкалывать друг друга, в комнате нарастало то самое предвкушение. Тот момент, когда всё готово — и только остаётся дождаться главного героя праздника. Селена не показывала виду, но внутри всё дрожало — от волнения, от надежды, что Сал поймёт, почувствует, увидит всё, что она вложила в этот вечер. Это был не просто торт. Не просто коробка с милыми вещицами. Это был крик души, завернутый в крем-чиз и старую бумагу с сердечками. Это был её способ сказать: "Ты важен. Очень." — Так, я сбегаю, разговорю Сала. Может, прогуляемся, или просто потусим где-то во дворе. А ты зови Тодда и Эш, и занеси всё в его квартиру. Если что — мистер Фишер прикроет. Не отходим от плана, ясно? — она лукаво прищурилась, усмехнувшись. — Да без базара, — Ларри протянул ладонь. Она хлопнула по его руке с лёгкой ухмылкой и выскользнула за дверь. Повернула направо, как по памяти, и пошла по коридору — мимо облупленных стен, тускло мигающих ламп, к знакомой двери. Постучала: два коротких, один длинный. Свой стук. Через пару секунд — шаги, потом скрип замка. На пороге стоял Сал. В своей «домашке»: рваные красные джинсы, на коленях — живые шрамы ткани, и старая чёрная кофта. Волосы чуть растрёпаны, маска на месте. — Йоу, чел, выйдем? Проветрим головы, — тепло сказала она, руки в карманы. Он на миг замер. Уши чуть порозовели — заметно, даже с его чёлкой. Глаза скользнули в сторону. — А… да, конечно. Подождёшь? Я быстро, — пробормотал он, и тихо прикрыл дверь. Она осталась стоять у стены, глядя на старую кнопку лифта — слегка облупленную, как и всё в этом доме. Через пару минут Сал вышел. Наушники — зелёные, объёмные, зимние. На руках — перчатки без пальцев. Всё как надо. — Тебе не холодно так ходить? — с улыбкой спросила она, нажимая кнопку на спуск. — Понятия не имею, — фыркнул Сал. — Мне норм. Не замёрзну, не волнуйся. Лифт скрипнул где-то внизу. Они ждали молча, но в этой тишине было ни капли неловкости. *** Они шли молча. Воздух был колючим, пронизывающим, будто сам знал — это не вечер для разговоров. Город замирал, шептал сквозь фонари: “Не трогай. Просто позволь быть.” Селена шла вперед — резко, упрямо, как будто ноги сами несли, без права остановиться. Сал держался чуть позади, ловя её шаг. Не спрашивал — он чувствовал: в ней копилось, долго, мучительно. И сейчас это готово прорваться, вырваться наружу. Остановка. Старая, ржавая, знакомая. Селена опустилась на лавку — не села, а именно рухнула, будто устала держать на себе весь мир. — Ты когда-нибудь... — начала она и оборвалась. — Чёрт. Даже не знаю, как сказать. Сал застыл на секунду, затем осторожно присел рядом. Напряжённо сглотнул. Лицо было взволнованным, но мягким — как будто боялся вспугнуть. Он чуть сгорбился, будто телом пытался стать меньше, незаметнее — дать ей пространство, но при этом быть тут. Быть с ней. — Попробуй, — тихо сказал он, голос чуть дрогнул. — Я… я рядом. Она выдохнула — долго, тяжело, будто выпуская внутри всё то, что давно держала. Взгляд в темноту — и он увидел в её глазах что-то большее, чем просто усталость. Это была тоска. Бездна. Словно она смотрела в пустоту — и каждый день жила в ней. — Мне четырнадцать было... — прошептала она. — С тех пор будто кто-то внутри. Не я. Кто-то чужой. Он не замолкает. Шепчет, ржёт, царапается. Всё двигается. Всё шуршит. Я… я знаю, что это не нормально, но я вижу это. Слышу. Чувствую. Сал резко вдохнул. Почти незаметно, но она услышала. Он отвёл глаза, потом снова посмотрел прямо на неё. Взгляд — дрожащий, полный боли, но не жалости. А участия. Близости. Он слушал так, как будто каждое её слово было шепотом, вырезанным по сердцу. — У меня параноидная шизофрения, Сал, — сказала она. — И это не временно. Это — я. Он чуть подался вперёд, лицо напряглось. Казалось, он хотел что-то сказать, но язык запутался, застрял в горле. Он провёл рукой по волосам, нервно сжал пальцы в кулак, разжал. Плечи дрогнули. Он боялся подобрать неправильные слова — не потому что не понимал, а потому что понимал слишком сильно. — Я не говорю об этом. Ни с кем. Даже с собой. Всё это "перерасту", "это просто стресс"… ха, ну да. — Она криво усмехнулась. — Перерасту, как старые кеды. Ага. Но это со мной. Постоянно. Страх. Голоса. Всё. Сал вдруг резко посмотрел ей в глаза. И в его взгляде было что-то новое. Слёзы не текли, но глаза стали влажными. Как будто он внутри всё прочувствовал. Каждую тень. Каждый голос. Каждую чёртову секунду её страха. Он протянул руку — медленно, будто боялся, что она исчезнет, как мираж. Положил ладонь на её плечо. Тепло, крепко. Его пальцы дрожали. — Чёрт… Селена… — выдохнул он. — Спасибо, что ты мне это сказала. Правда. Она опустила глаза. — Ты… не боишься? Он вскинул брови, глаза чуть расширились. Он резко выдохнул, чуть покачал головой, и голос его стал хриплым, надломленным: — Бояться?.. — он нервно усмехнулся. — Я... да как я могу бояться тебя? Сел, я тебя знаю. Всю. Ты — настоящая. Ты — сильная. И... если это часть тебя — пусть. Это ничего не меняет. Ничего. Он говорил быстро, чуть сбивчиво, будто боялся, что не успеет. Что она уйдёт. Что оттолкнёт. — Я рядом, слышишь? Если даже всё вокруг треснет к чёртовой матери — я останусь. Даже если сорвёшься. Даже если закричишь, убежишь, разобьёшь всё вокруг... я не уйду. Никогда. Она зажмурилась, глубоко вдохнула и вдруг мягко уткнулась лбом в его плечо. Словно впервые позволила себе упасть. Перестать держать. — Я люблю тебя. Не по-романтичному. Просто… люблю. Ты — мой человек. Сал закрыл глаза. Его руки медленно обвили её плечи, прижал к себе. Аккуратно, но крепко. И в этом объятии было всё: страх, принятие, боль и любовь. Без лишних слов. Просто он и она. Два человека в сломанном мире, нашедших друг друга. Слова повисли в воздухе, и в ту же секунду будто что-то ударило его по грудной клетке. Мягко. Почти ласково. Но с такой силой, что дыхание сбилось на долю секунды. Сал застыл. Он услышал всё. «Не по-романтичному» — именно это застряло в ушах, как заноза. Как будто из всего, что она сказала, только эти три слова прошили его насквозь. Он не пошевелился. Только глаза чуть дернулись — предательски, будто от толчка изнутри. Он жаждал этих слов. Думал о них ночами. Представлял, как они могут прозвучать — в её голосе, в её интонации. Но никогда не так. И всё же... всё же — он улыбнулся. Не грустно. Не фальшиво. А искренне. Потому что даже так — это была Селена. И она доверила ему своё «люблю». Пусть не то, о чём он мечтал. Но настоящее. Он склонился чуть ближе, коснулся своим лбом её виска, чуть заметно, как прикосновение воздуха. И прошептал: — Взаимно. Он не сказал больше. Потому что знал — если скажет, то всё изменится. А он не хотел терять её. Даже если это значит хранить молчание и прятать своё сердце поглубже. И пока она сидела рядом, тёплая, уставшая, настоящая — он клялся себе: он будет рядом. Всегда. Даже если ей никогда не захочется назвать его любимым. Даже если её любовь — другого цвета. Они ещё долго сидели в этой раздолбанной автобусной остановке, где пахло пылью, старым металлом и чем-то забытым. Селена прислонилась плечом к Салу, а он — тихий, почти каменный снаружи — внутри был расплавленным воском. Он смотрел в тёмную улицу. И вдруг, почти шёпотом, спросил: — А как... это ощущается? То, что с тобой? Она медленно повернула голову, посмотрела на него. Не с испугом — скорее с долгим выдохом. И ответила. Не сразу. Сначала просто повисло молчание, а потом она заговорила: — Будто... ты в комнате, где всегда кто-то шепчет. Ты не знаешь откуда. Иногда — прямо рядом, у самого уха. Иногда — будто из-под пола. И чем сильнее ты стараешься это игнорировать, тем громче оно становится. Иногда — это просто шум. Иногда — слова. Гадкие. Жуткие. Иногда — это даже мой голос. Только... искажённый. Сал не дышал. Слушал. — И тени. Ты идёшь — и чувствуешь, что за тобой кто-то идёт. Оборачиваешься — ничего. А внутри всё уже в панике. Иногда я чувствую, как кто-то стоит прямо за мной... когда я одна. Или когда темно. — Она сглотнула. — Я уже научилась отличать, где правда, а где нет. Иногда. — Селена… — Он хотел что-то сказать, но она подняла руку. — Я не рассказываю это, чтобы ты жалел. Я просто... хочу, чтобы ты знал. Я не сумасшедшая. Просто иногда я... не уверена, что всё вижу правильно. Иногда я боюсь себя. Иногда мне кажется, что я становлюсь опасной. Что я могу сорваться. Но пока… я учусь с этим жить. Знаешь, это как жить с монстром в комнате. Ты не выгонишь его, но можешь научиться не смотреть ему в глаза. Сал повернул голову к ней. Он кивнул, почти незаметно. А потом сказал: — Мне страшно представить, что ты переживаешь это каждый день. И одновременно... я горжусь тобой. Чёрт, Сел, ты даже не представляешь, как сильно. Ты — не твоя болезнь. Это — не ты. Это просто… тень, а ты — свет. Она слабо усмехнулась. — Ты умеешь говорить так, будто из книжки выпал. Он пожал плечами, но щеки его вспыхнули. — Может, я просто запоминаю, когда рядом кто-то особенный. Селена прижалась к нему чуть крепче. И вдруг, без смеха, без подколов, совсем по-настоящему прошептала: — Спасибо, что слушаешь. Он ответил не словами, а тем, как крепко сжал её ладонь. А потом... они просто сидели. В тишине, с шепотом внутри, с бурей в груди, с взаимной тишиной, которая кричала громче всех слов. Тишина уже не давила. Она больше походила на тёплое одеяло — то, что окутывает двоих, когда слова становятся лишними. Но вдруг — вибрация. Едва уловимая, под курткой. Селена вздрогнула, машинально полезла в карман. Смартфон мигнул, и она, прикрыв экран рукой от Сала, быстро глянула на сообщение. От Ларри. "у нас всё готово. веди именинника" Уголки её губ дрогнули. Улыбка сама расползлась по лицу — тёплая, довольная, хитрая. Как у лисы, которая знает, где запрятан пирог. Она убрала телефон обратно в карман, быстро спрятав волнение. В голове пронеслось: Хоть бы всё прошло как надо… хоть бы ему понравилось… Селена повернулась к Салу, мягко посмотрела на него — с таким светом в глазах, как будто вот-вот произойдёт что-то волшебное. — Эй, — она дотронулась до его плеча. — Пошли? Хочу кое-что тебе показать. *** Они ехали в лифте, не спеша, молча. Селена прятала волнение под лёгкой ухмылкой, но внутри всё трепетало — как будто сердце само стучало в барабаны, отсчитывая секунды до главного. Когда кабина дрогнула и открылись двери, Селена первой шагнула в коридор. Четвёртый этаж. Их этаж. Стены с облупившейся краской, знакомые рисунки маркером на обоях — как всегда. Только теперь всё казалось будто другим. В воздухе будто витало электричество. Они подошли к двери Сала. Он хотел уже вставить ключ, но Селена вдруг остановила его, положив руку на его запястье. — Подожди. Он вопросительно на неё посмотрел. Она на секунду колебалась... а потом, медленно, прикрыла ему глаза своими тёплыми ладонями. — Не бойся, — шепнула она прямо у уха. Голос был тихим, почти игривым, но внутри звучала дрожь — от нежности и волнения. — Я буду тебя вести. Сал застыл. Он чувствовал, как она стоит позади, как её руки мягко держат его взгляд, как пахнет её шампунем, как дыхание касается его шеи. Он мог бы раствориться в этом моменте. Ключ повернулся в замке. Щелчок. Селена открыла дверь, а потом медленно убрала ладони. Сал открыл глаза. И — бах. —С днём рождения, Сал! Комната озарилась светом — гирлянды, самодельные плакаты, надутые криво шары. Тодд с бумажной короной на голове, Эш с дуделкой, Ларри с тортом, на котором немного поплавился крем. Сал замер. Он смотрел, как всё это — этот хаос, этот уют, эти люди — собрались ради него. Его. Того, кто почти привык быть фоном. Он обернулся к Селене. Она стояла чуть позади, прикусывая губу, будто боялась его реакции. А он просто выдохнул. Глубоко. И впервые за долгое время — по-настоящему улыбнулся. Он не успел даже толком осмыслить, что происходит — как за спиной вдруг почувствовал мягкие руки, тепло. Селена. Она обняла его сзади, крепко, будто хотела удержать от развала весь его мир. Прижалась лбом к его затылку и шепнула: — С днём рождения. Солнышко. Этот голос… Этот шёпот. Прямо в сердце. Сал будто застыл, а потом выдохнул — так, как выдыхают только тогда, когда долго-долго держали что-то внутри. Он медленно повернулся, только чтобы успеть взглянуть ей в глаза — и тут на него налетели другие. — Эй, бро! — Ларри с ухмылкой запрыгнул на него с боковым захватом, чуть не уронив торт. — Стареешь, чувак! — Надеюсь, ты готов к супернаучному празднику! — Тодд приобнял его аккуратно, по-своему, но с таким же теплом. — Хэй, день рождения без Эш — это не праздник! — Эш щёлкнула его по носу и заключила в короткие, но искренние объятия. И вдруг — голос, глубокий, немного уставший, но очень настоящий: — Я горжусь тобой, сын. С днём рождения. Генри Фишер. Его отец. Он подошёл ближе и обнял Сала. Не неуклюже. Не поверхностно. По-настоящему. Как умеют только те, кто когда-то был далеко, но сейчас снова рядом. Сал стоял в центре всей этой суеты. Обнятый. Принятый. Любимый. Он не знал, куда деть руки, как правильно улыбнуться, что сказать. Но внутри что-то зажглось. Тихо. Сильно. Навсегда. Торт стоял в центре стола, но до него ещё нужно было добраться. Ларри, как всегда, первым ринулся в бой, схватил ложку и с громким криком "Ой, не ждал!" наложил себе кусок прямо на лицо. Эш не отставала, она подскочила и выхватила кусок для себя, потом замахнулась и чуть ли не сразила Тодда, который пытался устроить хитрый манёвр, чтобы сделать себя первым на второй порции. — Всё! — кричал Ларри, попытавшись организовать мини-состязание по забегу на еду. — Кто быстрее съест — тот и победил! Сал, стоящий в центре всей этой суеты, пытался сдерживать смех, но в конце концов не выдержал и с улыбкой поддался. — Ты что, хочешь устроить тортовую битву прямо в день рождения?! — подал голос Тодд, стоя в стороне с дуделкой, которой он то и дело развлекал себя. Но это не было важно. Важнее было, что Сал вдруг почувствовал, как смех и лёгкость вытягивают его изнутри. Он был частью этого безумного круга. И в этот момент его смех слился с остальными, наполняя пространство тем, чего ему так не хватало — настоящего веселья, без масок и переживаний. Селена, следившая за этим хаосом, засмеялась, когда Ларри сунул Ларри кусок торта прямо в лицо. И, казалось, что теперь этот момент — их момент. Всё было так естественно, так ярко. Когда все устроили небольшой хаос с тортом, и даже Генри Фишер, который казался привычным к своим строгим чертам, не мог удержаться от смеха, девушка обняла Сала за плечи и спросила: — Ты вообще когда-нибудь видел такого Ларри? Он всегда такой? — Всегда, — Сал улыбнулся, вдруг чувствуя, как радость перехлёстывает его. — Даже хуже. Он даже не понял, как они начали танцевать. В центре комнаты, не подчиняясь никаким правилам. Просто наслаждаясь моментом. Ларри, Эш, Тодд и Селена — все как один клубок. Все в этом весёлом водовороте, под шум музыки из кассеты, которая как будто ехидно подмигивала: "Всё, что вам нужно, уже здесь." И вот они танцевали, как никогда раньше, без усталости, без обременяющих мыслей. Не было ничего важнее, чем этот момент. Сал чувствовал, как весело, как странно легко дышать, когда вокруг тебя твои люди. Когда с тобой те, кто помнят и любят. И не надо ничего говорить. Это был момент свободы — свободы, которую он наконец-то почувствовал в полном смысле. Сал стоял в центре комнаты, его глаза блестели от смеха, а сердце колотилось так, будто это был первый раз, когда он ощущал себя на своём месте. Все вокруг были такими живыми, такими настоящими. И хотя в его голове ещё бродили мысли о том, что он не привык к таким моментам — полным веселья и шума — он не мог не улыбаться. В эти секунды, когда его друг Ларри забавно падал, пытаясь снова угнать себе кусок торта, а Эш, с её всегда непредсказуемыми выходками, завела новый танцевальный флешмоб, Сал вдруг понял, что ему нравится здесь, среди этих людей. Он стоял, теряя счёт времени, как будто этот день был только его. И его. Селена заметила его взгляд, когда она присоединилась к танцу, и её глаза встретились с его. Эта пауза. Не было слов, не было звуков. Просто этот момент был таким важным, что казалось, всё вокруг замерло. Но Сал, хоть и был полон этих неожиданных эмоций, не знал, как их выразить. Он не знал, как сделать так, чтобы не испортить этого мгновения. Он был в восторге, но одновременно... не знал, как не потеряться в этом потоке. Его пальцы начали дергаться, он пытался как-то усмирить панику, что теперь, среди всех этих людей, он был на виду. А потом, он тихо, как всегда, прошептал: — Я... никогда не думал, что это будет так... круто. Сал попытался скрыть свою растерянность, снова ухмыльнувшись, но что-то в этом слове «круто» было таким странным, даже для него самого. Он не знал, как относиться к этому дню. Но это было то, что он никогда не забудет. И вот Селена подошла ближе, улыбаясь, как будто она прочитала его мысли. Может быть, она и правда могла это сделать. — Видишь? Это нормально, — сказала она, ловко перемещаясь между танцующими. — Ты просто с нами. И это уже достаточно. Сал отвёл взгляд, но в душе почувствовал тепло. В его голове всё казалось немного запутанным, но что-то важное он уже осознал — он был с ними. С теми, кто был готов понять, кто не стал бы осуждать его за каждый его страх и тревогу. И в этот момент его сердце, несмотря на всю его внутреннюю борьбу, позволило себе немного расслабиться. Да, он был здесь. И это было достаточно. Сал всё ещё стоял в центре комнаты, немного теряясь среди всех этих смеха, танцев и радости. Его мысли продолжали кружить, но каждый раз, когда он смотрел на Селену, его внутреннее напряжение начинало отпускать. Всё казалось немного странным, но в тоже время настолько живым и настоящим. Внезапно, она снова подошла сзади, обняла его крепко, как будто он был чем-то важным для неё, и шепнула ему на ухо: — Ну как, тебе нравится вечеринка? Её тёплые руки обвили его тело, и Сал почувствовал, как её присутствие успокаивает его. Он закрыл глаза на мгновение, наслаждаясь этим чувством безопасности, которое она ему дарила. В её голосе не было ничего претензиозного — только забота и искреннее желание, чтобы он был счастлив. Сал, немного смутившись, но с искренней улыбкой, ответил: — Эм… да, я даже не думал, что будет так круто… Я… не привык к таким штукам, но… как-то приятно. Он снова повернулся к ней, пытаясь скрыть свою нервозность за слабой улыбкой, но глаза его всё равно светились благодарностью. — Спасибо, — добавил он, сжимая её руки. — Ты сделала этот день настоящим. Селена тихо засмеялась, и её объятия стали чуть теплее, как будто она всё поняла без слов. Она прижалась к нему чуть сильнее, и её голос снова был мягким: — Ты заслуживаешь этого, Сал. Ты заслуживаешь веселья и радости. Просто будь с нами, и забудь обо всех страхах, хорошо? Он кивнул, не зная, что ответить. Внутри него было много эмоций, но это было слишком много для того, чтобы выразить словами. Селена ещё немного удержала его в своих объятиях, давая понять, что всегда будет рядом. И хотя вокруг них был весь этот шумный праздник, всё, что Сал чувствовал в этот момент, — это её тепло и ту искреннюю поддержку, которую она ему дарила. *** Сал удобно устроился на диване, закинув одну ногу на другую, слегка потирая плечо. После нескольких часов веселья плечо немного ноило — он уже привык к этому, но иногда боль напоминала о себе. Снова уставился в пространство, всё ещё с той самой усталой, но искренней улыбкой. Селена подошла тихо, почти неслышно, как всегда — неожиданно мягко. В руках — две тарелки с тортом, куски были крупными и чуть перекошенными, как будто их вырезали наспех. — Йоу, сладкоежка, я знаю, что ты не устоял бы перед этим, — прошептала она, усаживаясь рядом и протягивая ему одну из тарелок. — Держи. Твоя доза углеводов на ночь. Сал взял торт, глядя на неё с лёгкой усмешкой: — Ты сговорилась с Тоддом, чтобы угробить мою печень, да? Селена усмехнулась, поёрзала на месте и уткнулась плечом в его бок. — Мы вообще-то всё это заранее планировали, между прочим. Не зря я столько нервничала весь день. Сал чуть повернул голову к ней, заинтересованно приподняв бровь: — Серьёзно? Прямо целая операция? — Ага, типа "Миссия: Сюрприз". Эш и Ларри составили весь план, Тодд отвечал за музыку и освещение, я — за еду, а Генри вообще так вовлёкся, будто ему самому пятнадцать. Даже знал, где ты любишь сидеть на диване. Мы чуть не спалились пару раз. Я думала, ты что-то заподозришь. Селена улыбнулась и сунула ложку торта в рот, продолжая говорить чуть с набитым ртом: — Ну а я также, должна была отвлечь тебя, придумать, как вытащить на улицу. Вот и пошли гулять… Вроде получилось, да? Сал тихо усмехнулся, качая головой. Он медленно покачал ложкой в воздухе, а потом произнёс: — Получилось лучше, чем ты думаешь… Я чувствовал себя… как будто я кому-то важен. Селена на секунду замерла. Потом отложила тарелку и обняла его одной рукой, аккуратно, чтобы не задеть плечо. Её голос стал чуть тише: — Потому что ты важен, Сал. Ты важен нам всем. Но для меня... ты важен по-особенному. И я бы пошла на любой план, даже если бы он был безумный, лишь бы ты улыбнулся. Он чуть опустил голову, пряча глаза. Было что-то слишком личное в её словах, что-то, что щекотало сердце и заставляло дыхание сбиваться. Но он ничего не сказал — просто кивнул, продолжая есть торт, а внутри у него будто снова зажёгся свет. Селена кивнула в сторону его комнаты, не сказав ни слова, но в её взгляде светилось что-то тёплое, почти невыносимо нежное. Сал всё ещё слегка улыбался, не до конца веря, что день, который он всегда ненавидел, стал… чем-то вроде чуда. Он медленно поднялся с дивана, поправил протез — он немного тянул, но это было не важно. Сейчас — нет. Он пошёл за ней, ощущая, как сердце гулко стучит где-то в груди, слишком громко для этого позднего часа. Дверь в его комнату закрылась, и Селена тут же опустилась на колени. Из-под кровати она вытащила коробку — завёрнутую в бумагу с мелким, немного смешным, ностальгическим узором, будто вырезанным из старого альбома 90-х. Боже, даже упаковка пахла ею — её духами, её теплом, её миром. Она протянула её, будто протягивала не подарок, а своё сердце. — Это… тебе. — Она выдохнула почти неслышно. — Я собирала это долго. Хотела, чтобы ты чувствовал... меня рядом. Всегда. Сал взял коробку в руки, осторожно, как будто боялся спугнуть что-то хрупкое. Он провёл пальцами по бумаге, ощупывая каждый сгиб, каждую линию, вчитываясь в неё, как в письмо. И развязал ленту. Крышка чуть скрипнула. И мир остановился. Сначала он увидел кассету. Его рука дрогнула. Он взял её, медленно, будто это был священный артефакт. Он провёл пальцем по надписям, поцарапанной плёнке, по обложке, на которой был её почерк — неровный, знакомый до боли. — Это… ты… — Он едва слышно выдохнул. Её музыка. Её душа. Каждый трек, он знал, она выбирала с мыслями о нём. Он вдруг ощутил, как горло сдавило. Слёзы где-то внутри защипали, как будто душа его устала держать всё в себе и решила просто... отпустить. — Я... я никогда ничего подобного не получал, — прошептал он, сжав кассету чуть крепче. Он опустил взгляд — и увидел заколки. Он помнил их. Видел на ней. Они были… её частью. Они пахли её шампунем, её улицей, её жизнью. Он провёл пальцем по ним, и в груди защемило так сильно, что захотелось свернуться в клубок и просто рыдать. — Ты… ты отдала мне частичку себя, — он не смотрел на неё, но голос его дрожал. — Почему ты… Он не договорил. Просто посмотрел в коробку. Перчатки. Как у панков, как у музыкантов с постеров, которые они вместе клеили в комнате. Но они были не с магазина. Они были от неё. От руки, что держала его, когда было страшно. От руки, что обнимала сзади, когда всё внутри рушилось. Он прижал их к груди, будто пытаясь вобрать тепло через ткань. — Они пахнут тобой… Брелки. Один чёрный. Один белый. Он знал, что она не купила их просто так. Эти штуки были… они были о них. Маленькие, вязанные, милые — и до тошноты настоящие. Как она. Как он, рядом с ней. Он замер. Всё стало размытым — будто сквозь стекло в дождь. Он чувствовал, как по щеке скатилась слеза. Он не вытирал её. И наконец… дневничок. Простой. Тонкий. Но на первой странице… "Пиши, когда не сможешь говорить. Или когда захочешь снова найти себя." Он смотрел на эти слова — и будто снова падал в бездну, в ту самую, откуда годами не мог выбраться. Но сейчас… в эту бездну светило солнце. Оно звали её. Селену. — Ты не понимаешь… — голос Сала дрогнул. Он закрыл дневник и прижал ко лбу. — Это… это как будто ты вытащила из меня то, что я прятал всю жизнь. И обняла это. Он медленно опустился на пол рядом с ней, не выдержав стоять. Его руки чуть дрожали. Он накрыл её ладонь своей рукой, крепче сжал, теплую. Настоящую. — Ты… ты мой самый настоящий дом, — прошептал он. — Даже если у меня нет слов. Даже если весь мир разрушится… ты — моя тишина, в которой я слышу себя. Селена молча смотрела на него, а потом вдруг резко прижалась сзади, как раньше, прижав подбородок к его плечу. Её волосы коснулись его щеки. — Я просто хочу, чтобы ты знал, — прошептала она, — я рядом. Даже если молчу. Даже если схожу с ума. Я рядом, Сал. Он закрыл глаза, сжал дневничок в руке, как спасательный круг. И впервые за много лет… почувствовал себя любимым. *** В последующие дни Сала видели лишь с улыбкой на лице. Прямо не скажешь — маска всё так же закрывало лицо, но глаза... глаза светились. Глубокие, спокойные, почти ласковые. Будто в них поселился кусочек солнца, и этот свет невозможно было спрятать. На его руках красовались перчатки — чёрные, как уголь, с обрезанными пальцами. Они сидели идеально, как будто сшиты были по нему. Он больше не прятал руки в карманы, наоборот — выставлял вперёд, будто с гордостью, будто держал в них что-то важное. И в какой-то мере так и было. Эти перчатки были частью неё. Он чувствовал их как продолжение её прикосновений. Время от времени он крутил в руках кассету. В ушах — наушники, провод свисал из-под воротника. И каждый, кто проходил мимо, мог услышать приглушенный бит старых треков. Иногда он закрывал глаза и кивал в такт музыке. Иногда просто смотрел в окно, будто вспоминал, как ветер трепал её волосы, когда они шли по улице. Музыка звучала не в ушах — в нём. Где-то глубже. А потом был брелок. Маленький, белый, смешной, с чёрными бусинами-глазками. Он висел на карманах джинс. Выглядело немного неуместно рядом с нашивками групп и порванной тканью, но никто даже не думал посмеяться. Это был его талисман. Его напоминание. Иногда он открывал маленький блокнот. Просто открывал и смотрел на первую страницу. Не всегда писал. Иногда просто проводил пальцем по строчкам, будто перечитывал не фразу, а голос. Когда никто не видел — он подносил его к груди. Как сердце, что вытащил наружу. Он не говорил. Почти не шутил. Но в его походке было что-то другое. Какая-то лёгкость. Как будто ноша, которую он тащил годами, стала хоть на чуть-чуть — легче. А однажды, во дворе Апартаментов Эддисона, в самом углу, где редко кто бывал, его застали за странным занятием. Он сидел, прислонившись к стене, на коленях лежал тот же блокнот. И он писал. В тишине. И на его лице была не просто улыбка. Там было… спокойствие. Настоящее.