Часть 15. Спасибо.

Селена как обычно сидела на математике , за третьей партой у окна, уткнувшись в свой чернильно-синий гелевый стержень, пока все вокруг судорожно шуршали листами. Контрольная по алгебре, как по расписанию, не вызывала у неё ни капли волнения — уравнения сами прыгали в её голову, словно знали, кто здесь главный. Она вывела очередную строчку, сдула чёлку со лба и лениво огляделась. Сал сидел рядом, чуть согнувшись над своей тетрадью. Тихий. Не просто обычный "Сал-тихий", а... другой. Глубже, глуше. Как будто его не просто стало меньше — его как будто кто-то выключил. Она взглянула на него из-под ресниц. Он не замечал. Просто сидел, не шелохнувшись, словно весь звук вычеркнули из его реальности. Ни черты эмоций. Ни привычного постукивания пальцами, ни тех странных, но таких уютных словечек, которыми он иногда перебрасывался с ней во время уроков. Только пустой взгляд, уставленный в свои цифры. Селена чуть наклонилась к нему, аккуратно толкнула его плечом. — Эй... Земля Салу. Приём. Контрольная закончилась десять минут назад, я уже успела пофантазировать о том, как мы сбегаем с урока и покупаем газировку за углом. Ты где там? Он медленно повернул к ней голову, и хоть протез всё закрывала, по глазам... по глазам было видно — он не здесь. Он будто на дне. Глубоко. И его никто не зовёт обратно. — Я тут, — почти прошептал он, а затем снова отвернулся. Селена почувствовала, как внутри что-то сжалось. Обычно она знала, что сказать. Обычно она находила нужные слова, нужную интонацию. Но сейчас... сейчас всё было иначе. Потому что это был не просто плохой день. Это была тень, которая повисла над ним уже несколько недель. И она росла. Она хотела протянуть руку, схватить его за рукав и вытащить обратно в их мир. Но что-то останавливало. Может быть — страх. Или уважение к его границам. Или то, что она слишком хорошо знала, каково это — когда ты в своей голове, и выйти оттуда страшнее всего. — После школы... пойдём на крышу? — тихо спросила она, глядя вперёд. — Мм, — только и выдавил он. И это было почти "да". *** Урок тянулся, как застрявшая плёнка в видеомагнитофоне — медленно, с надрывом и жутким скрежетом времени. Селена уже трижды успела перечитать свои ответы, нарисовать маленькую ракету на полях и составить план побега на крышу. А время будто нарочно издевалось. Наконец раздался долгожданный звонок. Кто-то облегчённо выдохнул, кто-то наоборот — судорожно заскрипел ручкой, надеясь успеть дописать хоть что-то. Контрольные сыпались на стол миссис Пакертон, как осенние листья — скомканные, пустые, торопливые. Но Селена не обращала на это внимания. Её взгляд зацепился за другую сцену. Джойс. С той самой издевательской ухмылкой, в которой всегда таилось что-то гнилое. Что-то намеренное. Она выглядела, как кошка, только что сбросившая вазу со стола — гордая, самодовольная, с тайной за пазухой. Рядом — две её подружки, захлёбывающиеся смехом, словно кто-то нашептал им злобный анекдот. Их контрольные полетели к учительскому столу с таким безразличием, будто это были фантики от жвачки, не больше. Селена хмыкнула. Они явно что-то задумали. И в этом "что-то" ей уже не нравилось ни малейшей детали. Она медленно собрала свои вещи, не торопясь. Один глаз — на Джойс, другой — на Сала. Тот всё ещё сидел, аккуратно складывая листы, будто боялся, что они рассыплются, если он пошевелится. Всё так же молчал. Всё так же будто отсутствовал. Селена ждала, пока он соберётся. Когда они пойдут домой, она обязательно спросит у него, что происходит. Обязательно. Девушка поправила свой малиновый локон за ухо, как будто тот мешал ей сосредоточиться, хотя на самом деле — это был просто жест, чтобы не дать нервам себя выдать. Они с Салом уже вышли из кабинета. Шли медленно, будто не хотели покидать зону тишины, но и не могли остаться. На удивление — шли молча. Но это было не то молчание, которое обычно возникало между ними, спокойное, домашнее, как плед на плечах в холодный вечер. Это было другое. Колючее. Натянутое. Как струна, на которой вот-вот сорвётся последняя нота. Селена краем глаза наблюдала за Салом. Он будто бы растворился. Шёл рядом, но будто бы на автопилоте. Лицо за протезом — пустое. Даже походка — не его. И сердце сжалось сильнее. Что-то происходило. Она знала это. Чёрт, она чувствовала это всем телом. День с самого начала был... перекошенным. Утренний приступ паранойи вымотал её. Контрольная, которая навалилась, как глухая плита. А теперь ещё и Сал, которого не узнать. Всё шло наперекосяк, всё. *** Они свернули к шкафчикам. И Селена сразу почувствовала — тревожность, второй приступ что-ли? Как будто воздух стал гуще, как в тех снах, где нужно бежать, а ноги не слушаются. Всё внутри будто кричало: «СТОП». Они сделали ещё несколько шагов. И тогда увидели это. Толпа. Группа учеников, столпившихся в коридоре, гогот, хихиканье, насмешки. Смех, от которого хотелось съёжиться, не потому что он был громким — а потому что он был направленным. Жёстким. Злым. Большинство — их одноклассники. Те самые лица, что видишь каждый день за партами. А среди них — Джойс. И её трио. Самодовольные, как будто только что кого-то прибили к доске почёта за "лучшую подлость дня". И Селена поняла — это ловушка. Что-то происходит. Прямо сейчас. И они с Салом — в эпицентре. Селена сглотнула, и глоток воздуха словно застрял в горле — такой густой, липкий, будто она проглотила ртуть. Всё внутри сжалось, как струны под пальцами нервного гитариста. Что-то нехорошее стояло в воздухе, напряжённое, почти физическое. Она не могла пока объяснить, но чувствовала — эта толпа собралась не просто так. А потом, как по команде, взгляды разом повернулись на них. Словно кто-то нажал на плей, и все головы обернулись к ней и Салу. Толпа словно завелась — эхом разнёсся громкий, хриплый смех. Кто-то хрюкнул, кто-то зашептался, кто-то показал пальцем. Этот смех был не случайным. Он был нацеленным. Жёстким. Продуманным. Селена резко выпрямилась, как будто по позвоночнику прошёл электрический ток. Руки дрожали, но она сжала лямку рюкзака так крепко, что побелели костяшки. Только бы не показать, как колотится сердце. Только бы не показать, как внутри всё рушится. Она пошла вперёд. Быстро. Почти на автомате. Шаги отмерялись чётко, будто в голове отстукивался метроном: один — два — три — не остановись. Рядом шел Сал. Тихо, настороженно, как будто чувствовал, что впереди ждёт что-то болезненное. Он не смотрел по сторонам — только в пол. Но его руки тоже были сжаты в кулаки. Когда они подошли ближе, толпа расступилась. Почти с воодушевлением. Как будто все они ждали — не её реакции, а шоу. Смех стал громче, грязнее, кто-то даже посвистел, другой бросил какую-то мерзкую фразу ей в спину, но она не разобрала слов — кровь стучала в висках слишком громко. А потом… она увидела это. Шкафчик. Изуродованный. Расписанный чёрным маркером, как стена в сортире дешёвой забегаловки. Надписи кривые, жирные, огромные — чтобы каждый, даже с конца коридора, мог прочитать: "ШЛЮХА" "НАДМЕННАЯ СУКА" "КАК ТЫ НЕ ЛОПНУЛА ОТ СВОЕГО ЭГО?" "ВСЕ ЗНАЮТ, ЧТО ТЫ ЛАЖА" "НИКТО ТЕБЯ НЕ ЛЮБИТ" "САЛ ТЕБЯ ЖАЛЕЕТ, А НЕ ДРУЖИТ" "УБЛЮДОЧКА С ПОНТАМИ" "ПРОСТО ЗАТКНИСЬ И СДОХНИ" Селена выдохнула так резко, что аж заныло в груди. Это было не про болезнь. Не про слухи. Это было глубже. Это было личное. Они копались в том, что она никогда не показывала. Внутри. В её страхах. В её гордости. В её уязвимости. И снова — смех. Громкий, лязгающий. Джойс стояла у стены, ухмыляясь, как будто только что слепила шедевр. Её подружки хлопали друг друга по плечу, как будто это была великая победа. Их взгляды были злорадными, самодовольными. Как у детей, подкинувших дохлую крысу кому-то в портфель. Селена стояла, и ей хотелось... разорвать воздух. Закричать так, чтобы стекло треснуло. Разнести шкафчики к чёрту. Выцарапать всё это с металла — с криком, с плачем, ногтями. Но она стояла. Дышала резко, но глубоко. Жёстко держалась за рюкзак. Пульс бил в висках. Рядом стоял Сал. Он не двигался, но... его дыхание тоже изменилось. Глубокое, тревожное. Он смотрел на эти надписи, и в его глазах вспыхнуло что-то мрачное, как будто это задело и его. Селена медленно повернула голову. Смотрела прямо на Джойс. Долго. Не мигая. И в этот момент всё стихло — будто само время замерло в ожидании. У неё перехватило дыхание. Всё вокруг замерло. Только сердце билось — как бешеное, с оглушительной силой. Она смотрела на эти слова, как будто они были написаны на её теле. Каждое слово — как порез по коже. Где-то сбоку хихикнула одна из подружек Джойс. Кто-то тихо прошептал: «Вот это да...» — и снова захохотал. И среди этого мерзкого хора — смех Джойс. Уверенный, ехидный. Она стояла чуть в стороне, руки скрещены на груди, глаза сверкают, будто она только что сдала экзамен на подлость с отличием. Селена не шевелилась. Она чувствовала, как в голове пульсирует боль. Как где-то под кожей шевелится паника. Её дыхание сбилось, руки заледенели, а внутри всё кричало: «БЕГИ». Но она стояла. Стояла. Потому что рядом был Сал. Он смотрел на надписи, медленно, будто пытался осознать. Он ничего не говорил. Но даже через протез было видно — он побелел. Его пальцы дрожали. Он шагнул ближе к ней, очень тихо. Почти незаметно. Как тень. Селена смотрела на Джойс. Долго. Пронзительно. Воздух между ними будто натянулся, как струна. Её пальцы всё ещё стискивали лямку рюкзака — так сильно, что побелели костяшки. А Джойс только ухмыльнулась шире. Скользнула взглядом по Селене с головы до ног, затем — на Сала, стоявшего рядом. И сказала, громко, так чтобы вся толпа услышала, и даже те, кто притворялся, что не смотрит: — Ой, извини, я думала ты уже привыкла, что тебя никто всерьёз не воспринимает. Ну, кроме, может, вот этого с маской, — она ткнула пальцем в сторону Сала. — Хотя, судя по выражению его лица, и он начинает жалеть, что с тобой якшается. Смех снова зашипел в толпе, как вспышка газа. Кто-то прыснул. Кто-то даже аплодировал — мерзко, нарочно. А Джойс просто откинула волосы назад, как будто только что выиграла конкурс острословия. Селена сжала лямку рюкзака так, что ногти впились в ткань и кожу под ней. Сердце грохотало в груди, будто где-то внутри неё включили сирену. Горло пересохло, как от пыли после пожара. Сал что-то тихо прошептал, будто хотел остановить её… но его голос утонул в гуле крови. Рюкзак с глухим стуком упал на пол. Девушка шагнула вперёд. Шаг. Как последнее предупреждение. Мир вокруг стал размытым. Голоса детей исчезли, будто кто-то выдернул штекер из колонок. Всё затихло. Осталась только Джойс — стоящая в толпе, со своей мерзкой, победной ухмылкой, смеющаяся ей в лицо. Всё внутри Селены стянулось в один пульсирующий узел — злость, унижение, бессилие, обида… и старая, знакомая боль. Всё, что она глотала целый год. Всё, что её душило, когда она ночью лежала в темноте, вжавшись в подушку. И сейчас это вырвалось наружу. Селена подняла руку. На секунду даже не осознала, что делает — это был не расчёт. Это было первобытно. Глухо. Болезненно честно. Кулак сжал воздух. А потом… удар. Сухой, хлёсткий звук — словно треснула ветка, только эта ветка была чьей-то челюстью. Щека Джойс резко дёрнулась вбок, её волосы взметнулись, как хлыст. Тело шатнулось и со звоном врезалось в металлический шкафчик за спиной. Звук отозвался эхом по коридору, как выстрел на пустой улице. Толпа оцепенела. Смех замер. Осталась только Селена — стоящая перед Джойс, дышащая тяжело, как зверь, который наконец вырвался из клетки. Её плечи подрагивали. В глазах было не раскаяние. Не страх. Только усталость и ярость, стучащая в висках. А кулак — сжат до боли, как будто, если разожмёт, рассыплется сама. Щека Джойс мгновенно покраснела — кожа вспыхнула, как будто под ней прошёл ток. Место удара начало темнеть, расплываясь болезненным пятном, и на этой чистой, глянцевой внешности вдруг появился яркий, некрасивый след — пульсирующий, живой. Джойс стояла, прижавшись к шкафчику, как будто её прибило к нему ударом грома. Сначала она пыталась дышать ровно, удержать лицо. Но в её глазах уже стояли слёзы. Они медленно скатились по щекам, как будто она сама до конца не верила, что это произошло. Больше не было хихиканья, не было ехидной усмешки. Только шок. Только эта тишина, в которой капли ударялись о кафельный пол с каким-то почти унизительным звуком. А Селена стояла перед ней. Её грудь тяжело вздымалась, как после бега, и вдруг… будто нечто прорвалось в голове. Как будто она наконец увидела всё со стороны. Она моргнула, шагнула назад. Взгляд метнулся — сначала на Джойс, в глазах которой теперь была не насмешка, а страх и унижение. Потом на её подружек, сжавшихся, растерянных. Они уже не смеялись, а скорее переглядывались, не зная, стоит ли подойти или спрятаться. Дальше — толпа. Школьники, расступившиеся как перед пожаром. Кто-то смотрел с восторгом, кто-то с ужасом, кто-то прятал глаза. И в последнюю очередь — Сал. Он стоял неподвижно, не моргая. В его глазах было всё сразу: тревога, удивление, сочувствие. Но не страх. Он смотрел на неё так, будто знал, через что она прошла, и как ей сейчас больно. Но Селена уже не выдержала. Её глаза заслезились, и по щекам быстро побежали слёзы — тёплые, горькие, беззвучные. Не от раскаяния. От шока. От того, как сильно она устала всё держать в себе. Она резко отступила назад, почти споткнулась, схватила с пола сумку дрожащими руками и, не оборачиваясь, побежала. По коридору, сквозь толпу, будто хотела сбежать не от Джойс, а от самой себя. Шаги отдавались гулом, а за спиной осталась тишина, натянутая, как струна. *** Селена сидела за школой, в том самом месте, где редко кто ходил — между бетонной стеной и сеткой с ржавыми кольями. Тут всегда было тихо, даже когда мир снаружи срывался с цепи. Земля под ногами была сырой, будто впитала в себя чужие слёзы. Селена прижала колени к груди и обняла их, как будто это могло хоть как-то защитить. От чего — она сама уже не понимала. Где-то вдалеке слышались голоса школьников — смех, шаги, звон колокольчика, глухой гул. Но всё это было далеко. Её вселенная сузилась до этого грязного угла, до мокрых следов на щеках и рваного дыхания. Она всхлипывала. Тихо сначала, сдержанно. А потом — будто что-то прорвало внутри. Воздуха не хватало. Каждый вдох был как борьба. Тело вздрагивало. В груди скапливалось столько боли, что казалось — она захлестнёт изнутри и разорвёт её на части. — Господи… — прошептала она, зажмурив глаза, прижавшись лбом к коленям. — Что со мной не так?.. Она не боялась Джойс. Не боялась последствий. Не боялась даже директора или родителей. Она боялась самой себя. Своей слабости. Своей силы. Своих границ, которые сегодня она перешагнула, не задумываясь. Всё было слишком. Слёзы капали на джинсы. Руки дрожали. Она чувствовала себя чужой в собственном теле, как будто внутри сидит кто-то другой, кто вырвался наружу. И этот кто-то — не добрый, не милый. А яростный. Безжалостный. — Я не такая… — прошептала Селена в пустоту. — Я же не… не должна была… И всё, что она могла — это спрятаться. Не от мира. Не от Джойс. От самой себя. От той, которая ударила. От той, которая не пожалела. От той, которая не извинилась. На улице было ледяно. Январь вцепился в город костлявыми руками, продувая каждую щель, проникая в кожу и мысли. Но боль, которая разрывала Селену изнутри, была намного холоднее, чем мороз. Она сидела за школой, прижавшись к стене, сжавшись в комок. Рука дрожала, будто бы до сих пор чувствовала силу удара, а в голове пульсировала пустота. Селена не убегала от людей. Нет. Она убегала от себя. От той части, которую больше не могла удерживать внутри. От своей ярости, своей беспомощности, своей вины. Рыдания рвались наружу, резали горло, сотрясали плечи. Она пыталась заглушить их, прижала ладони к лицу, но всё было напрасно. Всё внутри разваливалось. Она не имела права на слабость. Она — та, кто всех держал. Та, кто спасал, вытаскивал, кто не ломался. Но сегодня... сегодня она треснула. Где-то вдалеке донёсся глухой топот. Тяжёлые шаги, быстро приближающиеся. Сердце Селены ёкнуло, но она не подняла головы. Не могла. — Селена! — голос, охрипший от бега, взволнованный, будто трещащий на грани. — Чёрт… Селена, ты тут? Она сжалась сильнее, как будто хотела исчезнуть, раствориться в кирпичах за спиной. Но он уже видел её. Сал выскочил из-за угла, сгорбленный и волосами, сбившимися под наушниками. Он остановился, переводя дыхание, но через мгновение уже кидался к ней, сжимая в руках свою вторую куртку. — Я… я слышал тебя, — прорычал он, голос дрожал. — Я бежал... Я не знал, что делать. Блядь, Сел… ты просто ушла. Я подумал… Я подумал, что ты… — он осёкся, в голосе появилась паника. Селена прижала ладони к лицу, не поднимая головы. Она дрожала. Его голос проникал сквозь неё, ломал, заставлял снова чувствовать. А она не хотела. — Я ударила её, Сал, — прорычала она сквозь слёзы. — Прямо в лицо. Перед всеми. Я… я потеряла себя. Я ведь не должна была… я же… Сал бросился на колени рядом, сунул ей в руки куртку и тут же сжал её плечи. — Чёрт с ней, — выплюнул он. — Пусть валяется. Она получила то, что давно заслужила. Но ты… — он замолчал на секунду, вглядываясь в её лицо, полное боли. — Ты не виновата, Сел. Не вини себя за то, что защищаешь себя. Или… просто не выдержала. Мы тоже люди. Даже самые сильные… могут треснуть. Селена медленно подняла глаза. Они были красные, затуманенные, ресницы слиплись от слёз. Она выглядела сломанной. Совсем не такой, какой привык видеть её Сал. Не той солнечной, не той яркой. А настоящей. — Я… я всегда старалась быть сильной, понимаешь? — прошептала она, губы дрожали. — Для вас. Для всех. Я боялась, что если сломаюсь, вы тоже сломаетесь. А сегодня я… я треснула, Сал. Он не выдержал. Обнял её. Молча. Сильно. До боли в пальцах, до тёплого уха, прижатого к её виску. Она зарылась лицом в его куртку и разрыдалась, как ребёнок. А он гладил её по спине, шепча тихо, уверенно: — Я держу. Ты не одна. Я с тобой, слышишь? Плевать, кто что думает. Ты мне нужна, даже такая — сломанная, злая, настоящая. Ты — мой друг, Селена. И в этот холодный январский день, когда всё, казалось, рушилось — он стал её опорой. Пусть всего на миг. Но этого хватило. Слова Сала врезались в неё как молния, прожигая грудь изнутри. Она моргнула. Один раз. Второй. Смотрела на него, не веря. Никогда. Никогда раньше никто не говорил с ней так. Не принимал её слабость с такой силой. Никто не говорил, что она — даже в сломанных кусках — всё равно нужна. Губы Селены задрожали, как будто ей стало трудно дышать. Грудь сдавило, в висках застучало тяжёлое, невыносимо громкое: он рядом, он рядом, он рядом... Как будто её вытащили из чёрной воды, и теперь она снова могла дышать. — Не говори так, — прохрипела она едва слышно, — ты... не должен... так... Но было уже поздно. Кулаки её разжались. Всё напряжение, всё, что она держала в себе неделями, месяцами — хрупкое, горящее, израненное — треснуло. Она кинулась к нему, обняла резко, с такой силой, будто боялась, что он исчезнет, если ослабит хватку. Прижалась лицом к его плечу, и слёзы хлынули неудержимым потоком. Она рыдала, всхлипывала, уткнувшись в него, как маленький ребёнок. Словно наконец-то ей разрешили быть слабой. Ей — той, кто всегда стояла за других. Сал ничего не говорил. Просто держал её. Одной рукой прижимал к себе, другой укрывал плечи курткой, не давая холоду добраться до неё. Он чувствовал, как её тело сотрясается от каждого вдоха, как она цепляется за него, будто за последнюю опору. И он позволил. Быть ей слабой. Быть ею. — Я с тобой, Сел. Всегда, — прошептал он. — Даже если мир пойдёт к чёрту. *** Селена и Сал шли по засыпанной снегом дороге, в сторону дома, где всегда пахло старым деревом, подъезд был вечно чуть холоднее, чем должен, и лифт поднимался так медленно, будто тоже уставал вместе с ними. Снег тихо хрустел под подошвами, фонари отбрасывали мягкие пятна света, делая всё вокруг немного нереальным, будто они шагали по декорациям чужого сна. Селена и Сал шли по засыпанной снегом дороге, в сторону дома, где всегда пахло старым деревом, подъезд был вечно чуть холоднее, чем должен, и лифт поднимался так медленно, будто тоже уставал вместе с ними. Снег тихо хрустел под подошвами, фонари отбрасывали мягкие пятна света, делая всё вокруг немного нереальным, будто они шагали по декорациям чужого сна. Селена чуть поёжилась, но не потому что замёрзла. Просто внутри всё было как после шторма: ещё капало с потолка, ещё гул стоял в ушах. Сал шел рядом, не касаясь её, но она чувствовала его присутствие каждой клеткой. Он был близко — ровно настолько, чтобы если бы она вдруг оступилась, он успел бы подхватить. — Ты... — вдруг сказал он, но замолчал. Пальцы в карманах сжались. — Что? — спросила она, повернув голову. — Ты когда плачешь... — он сбился, будто не верил, что вообще решился это сказать. — ...ты не слабая. Никогда. Селена улыбнулась, но не весело. Она вздохнула. — Я не боюсь быть слабой, Сал. Я боюсь, что если позволю себе сломаться, уже не соберусь. Что никто не подберёт осколки. Даже я сама. Они снова замолчали. Ветер мягко поднял её волосы, и один малиновый локон ударил ее по лбу. — Я бы подобрал, — тихо сказал он, глядя в снег под ногами. — Если бы ты разбилась. Сердце у Селены сжалось. Она остановилась, и Сал — тоже. — Зачем ты так? — прошептала она. — Мне трудно, когда ты так говоришь. Он поднял глаза. Его взгляд был почти физическим — как прикосновение к душе. — Потому что это правда. А от правды, наверное, всегда трудно. Она не выдержала. Сделала шаг вперёд и обняла его. Её ладони легли ему на спину, а подбородок — почти на макушку. Он был чуть ниже, но это не мешало — наоборот, давало ощущение защиты, как будто он был тем, кого она защищает. Или тем, кто её защищает — трудно было понять. Сал сначала замер, потом обнял в ответ. Тихо, крепко. — Я тебя слышу, — сказала она почти беззвучно. — Даже когда ты молчишь. — А я чувствую тебя, — ответил он. — Даже когда ты прячешься за улыбками. Они стояли так долго. Лишь снег падал им на плечи, и фонарь над ними дрожал от ветра. И каждый из них чувствовал: они нравятся друг другу. Но между ними — тишина, страх, что если сказать об этом вслух, всё изменится. Что кто-то испугается. Или не сможет ответить. Поэтому они просто стояли. Они стояли так долго, что воздух между ними стал тянуться как растопленный лёд — тонко, неустойчиво. Селена вдруг осознала, как сильно обняла его. Как её пальцы до сих пор сжимают его куртку, будто от этого зависела вся стабильность её мира. Она резко отступила. Словно только сейчас поняла, что делает. Щёки вспыхнули алым, и она быстро отвернулась, вытирая нос рукавом. — Эээ... Прости, — пробормотала она, делая вид, что поправляет лямку рюкзака. — Что-то... накрыло. Сал тоже сделал шаг назад, будто внезапно вспомнил, что между ними вообще-то сантиметров шесть разницы в росте, и что у него уши горят, как у школьника на первом свидании. — Да не, всё норм, — он неловко потёр шею. — Я, эм... вообще-то люблю обниматься. В смысле... не то чтобы прям с кем попало! Я... ну, типа... Короче, забудь. Они посмотрели друг на друга — и одновременно расхохотались. Неловко, с облегчением, словно надавили на кнопку «пауза» и дали себе передышку. — Ты как будто комичный персонаж из фильма, — сказала Селена, фыркая. — Смотришь серьёзно, говоришь как лось на льду. — А ты как будто сбежала из драматичной новеллы, но врезалась в стену реальности, — ответил он, закатывая глаза. — Ну, не в стену… В Джойс. — О, точно, — он усмехнулся. — Думаю, у неё теперь новый принт на щеке. Ручной работы. Один в один твой кулак. Селена прикрыла рот рукой, стараясь не заржать слишком громко. — Не могу поверить, что я это сделала… Я… Это было тупо. Эмоционально. Но, чёрт, это было чертовски мощно. Сал кивнул. — Мощно, да. Почти как босс-файт. Они снова рассмеялись. Уже не как два человека, переживших бурю, а как два друга, которым на секунду стало тепло в этом январском вечере. — Пошли домой, суперзвезда, — сказал он, толкнув её плечом. — Вперёд, мой комичный лось, — подмигнула она и засунула руки в карманы. И они пошли. По скрипящему снегу, вдоль тускло светящихся фонарей, снова молча — но уже с тем уютом, которого им так не хватало с утра.