Часть 3

Гриша молча обнял Алису за плечи, прикрыв её от резкого порыва ветра, будто пытался защитить не только от холода, но и от того, что разрывает её изнутри. Они шли по коридору, не глядя друг на друга, шаг в шаг, как будто только движение вперёд могло сохранить их от распада. За спиной оставались тяжёлые стены отдела, глаза Володи Крис мухича оперов полные жалости — Куда поедем? — спросил Гриша, уже открывая ей дверь своей машины. — К тебе , — прошептала Алиса. — Я не хочу быть одна. Он кивнул. Без слов. Без попыток обнадёжить. Он знал: любые слова сейчас будут лишними, обернутся эхом боли, которую невозможно заглушить. --- В квартире Гриши было тихо. Он включил мягкий свет, поставил на стол две рюмки и бутылку виски, которую берег «на чёрный день». Кажется, этот день настал. Алиса сидела, поджав ноги, словно стараясь сжаться до предела, исчезнуть, раствориться. Он подал ей рюмку. Она дрожащей рукой взяла её, посмотрела в глаза Грише и произнесла: — Ты ведь правда думаешь, что мы справимся? Он не сразу ответил. Сделал глоток, морщась от обжигающей горечи, и сел рядом. — Я не знаю, — честно сказал он. — Но если ты уйдёшь сейчас — мне станет ещё больнее. Алиса тихо рассмеялась сквозь слёзы, едва слышно, будто хрипом. — Ты — демон Гриша. — А ты — ведьма, — ответил он в тон, обнимая её. — Но это не мешает мне любить тебя. Она уткнулась в его грудь, наконец позволив себе плакать по-настоящему — не сдерживая рыданий, не прячась за ледяной маской. Её боль вырывалась наружу, горячая и скупая, как дождь в засуху. И Гриша знал — это начало. Начало долгого пути к исцелению. Сквозь ненависть, страх, чужую вину и собственную беспомощность. --- А в это время, в другой части города, Вероника сидела у окна и смотрела в пустоту. Её пальцы сжимали чашку с остывшим чаем. Мысли вихрем проносились в голове — о родителях, о брате, об Алисе. И вдруг ей стало страшно. Страшно, что в этой бесконечной ненависти она потеряет не только память о прошлом, но и шанс на будущее. Страшно, что любовь брата уйдёт туда, где её ненависть не может его достать. Она не знала, как прощать. Но впервые позволила себе задать вопрос — а что, если попробовать?.. Ночь была уже глубокой, за окном на стекло лениво падали капли дождя. Комната наполнялась тяжёлым запахом алкоголя и тишины. Алиса и Гриша сидели на полу, облокотившись о диван. Перед ними — пустая бутылка коньяка и полузаконченная вторая. Они уже не смеялись. Всё веселье улетучилось где-то между третьим и четвёртым глотком. Остались только слова, которых так долго не хватало. — Я так задолбалась притворяться, что мне плевать, — вдруг выдохнула Алиса. — Что мне пофигу, кто как смотрит, кто чего говорит. Она покачала головой, волосы чуть прилипли к щекам. — Знаешь, я ведь поступила в институт сама. Без блата. Без копейки. Пока другие тусовались, я жопу рвала, чтоб сдать экзамены. Надо было работать ночами, убираться по кафе, только чтобы платить за общагу и хоть как-то жрать. В группе надо мной смеялись — мол, сиротка, с тараканами в башке. Девчонки называли меня волчицей. Типа безродная. Сильная. Злая. Она выпрямилась, подняла бокал и отпила, глядя в одну точку. — Но преподы уважали. Даже когда я срывалась. Они видели, как я пашу. Видели, что я хочу — не просто диплом, а шанс. Шанс стать человеком. Гриша слушал, не перебивая. На его лице — ни жалости, ни удивления. Только глубокое внимание. — А потом — работа. Медведково. Первый отдел. Первый вызов. Первая драка. Мне дали напарника — хмыря с животом, он сразу сказал: «Поиграешь и уйдёшь, таких как ты у нас много». Я хотела дать в рожу. Но промолчала. я стану такой, как ты гриш Сильной. Уважаемой. Честной. Она замолчала. Тишина повисла, густая, тяжёлая. Гриша взял её ладонь, крепко, твёрдо. — А ты даже не знаешь, как я горжусь тобой, Алиса. Она слабо улыбнулась. — Мне всё равно, что я — дочь того, кто разрушил тебе жизнь. Но я всю свою жизнь пыталась её вернуть. Хоть кусочек. Сделать хоть что-то хорошее — чтоб ты когда-нибудь посмотрел и понял, что оно… не зря. — Не зря, — шепнул он. — Не зря. Ни один твой шаг. Она наклонилась, лбом прижалась к его плечу. — Спасибо… что просто слышишь меня. — Я слышал всегда, просто молчал, — ответил он. Гриша произнес раскажи что нибудь о твоей работе в Медведково . Произнес Гриша. Алиса произнесла хорошо. Но это не просто будет я столько дерьма видила Алиса сделала ещё один глоток и тяжело опустила стакан на стол. Пальцы дрожали, но голос был холодно-собранным — как будто она снова на допросе. — Это было в первый год службы. Только закончила стажировку. Бросили на бумажную работу — сводки, протоколы, архив. Никакой романтики. Но я видела дела. Читала всё, что можно. А потом — появилось оно. Новое дело. Ещё один мёртвый ребёнок. Она замолчала, глядя в бокал, словно туда упала тень прошлого. — Мальчик. Восемь лет. Найден в овраге, без одежды, без рук. Всё тело — синяки, ожоги, следы пыток. Патологоанатом сказала: изнасилование, множественные переломы, смерть наступила от болевого шока. Гриша не перебивал. Он сжал стакан, не в силах поверить, что всё это говорит она — та самая Алиса, которую он считал бронёй с глазами. — Потом я поняла, что это не первый. Просто никто не связывал. Разные районы, разная методика, но я… я видела повторения. Почерк. Работала ночами, копалась в старых делах, сопоставляла — улики, дни недели, местность, повадки. Везде — бедные семьи, пропажи вечером, дети от 7 до 10 лет. Почти никто не искал всерьёз. Думали: сбежали, утонули, сектанты. Она подняла глаза — тяжёлые, тёмные, как земля после ливня. — Я нашла его через банальный видеопрокат. Он был старым педофилом, судимым ещё в девяностых. Прятался, сменил имя, фамилию. Работал ночным сторожем в детском спортивном комплексе. Там и приметила — никого к себе не подпускал, но с детьми был «добренький». Я пошла под прикрытием — будто мать одной из девочек, принесла «передачку». Он открыл дверь… и я поняла. Это он. Она замолчала. Тишина тянулась секунду, две, вечность. — Задержали его ночью. В квартире нашли следы ДНК. Кровь. Фотографии. Мясо в морозилке… человеческое. Он ел их, Гриша. ЕЛ. Алиса осеклась, глубоко вдохнула, будто сдерживая рвущуюся тошноту. — Пятнадцать детей. Официально. Я знала, что, если упущу его — больше не остановится. Он не боялся. Он не чувствовал. Он просто… делал. Методично. Без эмоций. Она потёрла лоб, будто пыталась стереть воспоминания. — Мне тогда было двадцать один. За это дело мне дали лейтенанта. А я просто спала трое суток после ареста и не могла говорить. Я чувствовала, что я увидела дно. Самое настоящее дно человечества. Гриша молча подвинул к ней руку. Она положила свою поверх его. — Но знаешь, что самое страшное? — прошептала она. — Я поймала его… а радости не было. Только пустота. Только боль, что не успела раньше. Что дети умерли. Что никто не слушал. Гриша тихо сказал: — Но ты остановила его. Алиса кивнула. — Да. Я остановила. И с тех пор — не могу остановиться сама. Всё бегу, всё ловлю, всё доказываю… А внутри всё так же холодно. Гриша притянул её ближе, обнял, как обнимают человека, которого уже поздно спасать, но невозможно отпустить. — А теперь не надо быть одной, Алиса. Никогда больше. Я рядом . Произнес гриша утро после тяжёлой ночи. Гриша — спокойный, надёжный, как всегда. Алиса — уставшая, но собравшаяся с духом. --- Алиса проснулась от запаха — не алкоголя, а жареных яиц и крепкого чёрного кофе. Голова гудела, как трансформаторная будка, но в квартире царила тишина и утреннее спокойствие, будто ночь была просто дурным сном. На кухне, босиком и в тишине, Гриша колдовал над сковородой. На столе уже стояли тарелки, нарезанный огурец, чёрный хлеб и прозрачный стакан с каким-то мутноватым напитком. — Что это? — пробормотала Алиса, опираясь о дверной косяк. — Средство от похмелья. Авторское, — ответил он с лёгкой ухмылкой. — Солёный рассол, сок лимона, мёд и капля уксуса. Пить маленькими глотками, иначе… вырвет. Алиса фыркнула, но взяла стакан. Первый глоток отозвался в желудке тёплым уколом, но сразу стало легче. — Спасибо, — сказала она. — И за завтрак, и за всё остальное. — Завтрак — это минимум, — отозвался Гриша, раскладывая яичницу по тарелкам. — После вчерашнего тебе нужно тепло человеческое , а я просто рядом Они сели, ели молча, с какой-то почти домашней тишиной между ними. Алиса всё чаще бросала взгляды на часы, на телефон, потом снова в тарелку. Гриша заметил. — О ком думаешь? — О Веронике, — честно сказала она. — Я хочу с ней поговорить. Он ничего не сказал, только поднял бровь. — Не для того, чтобы оправдываться, — быстро добавила Алиса. — Не для того, чтобы «мириться». Просто… если я хочу быть рядом с тобой, я должна пройти через это. Даже если она пошлёт. Я должна сказать ей правду.. Гриша отставил чашку, вытер руки о полотенце. — Поехали? Алиса кивнула, неуверенно, но твёрдо. — Только дай мне минут десять. Я… приведу себя в порядок. — У тебя всё в порядке, — мягко сказал он. — Но, если хочется, жду в машине. Он встал, взял ключи, и, проходя мимо, легко коснулся её плеча. Алиса осталась на кухне, одна, глядя на свою почти пустую тарелку. Где-то глубоко внутри она чувствовала страх, тревогу… и вместе с тем — решимость. Сегодня она встретится с прошлым. И посмотрит ему в глаза. --- --- Машина мягко катится по утренним улицам, стекло слегка запотело от дыхания, и в салоне пахнет мятной жвачкой и свежим воздухом. Гриша держит руль одной рукой, а другой нажимает на кнопку обогрева сидений. — Ну, жива? — спрашивает он, бросив короткий взгляд на Алису. — Почти, — отвечает она, потягиваясь. — Если бы не твоя адская микстура, я бы ещё стонала, как мёртвая чайка. — Это был рецепт друга ему бабушка всегда делает 94, и она всё ещё ругается как сапожник. Значит, работает. Алиса усмехается. Она уже переоделась, волосы собраны в небрежный хвост, и лицо, хоть и усталое, всё же посвежело. — Слушай, — говорит она, чуть повернувшись к нему. — Помнишь, как мы разыграли Володю с тем «призраком в камере»? Гриша прыскает со смехом. — Когда мы ночью включили в изоляторе диктофон с детским плачем? — Да! А он с пистолетом в руках, в одних носках, бегал по отделу и кричал: «Я в это не верю, но на всякий случай вызываю экзорциста!» Они оба смеются. Смех облегчает напряжение, сидящее в груди у Алисы. — Или как ты подменил ему кофе на слабительное? — Это была самозащита! Он тогда отобрал у меня последний пирожок из столовки. Это была месть, узаконенная традицией. Алиса тихо улыбается, глядя в окно. — Всё-таки, с тобой легче жить. Даже когда страшно. Он ничего не отвечает, только слегка сжимает её руку на подлокотнике. — Слушай, а если она меня выгонит? — тихо спрашивает Алиса. — Просто… молча закроет дверь. — Тогда мы поедем в парк, будем кормить уток, и я расскажу, как в детстве Вероника пыталась подстричь нашу кошку под боб-каре. Она меня потом неделю царапала. Алиса фыркнула. — Она — или кошка? — Обе, — серьёзно отвечает он, и они снова смеются. Машина сворачивает во двор. В воздухе — летний запах пыли и мокрой травы после утренней росы. Алиса делает глубокий вдох. — Ну что, — говорит она, — поехали к львице в клетку. — Не бойся, — тихо отвечает Гриша. — Даже самые раненые львицы умеют прощать. Если видят, что перед ними не враг. Он выключает зажигание. Алиса кивает и выходит из машины. Впереди — дверь, за которой прошлое. И, может быть, шанс на будущее. Вот продолжение — утро, дорога к Веронике. Перед серьёзным разговором — лёгкая, домашняя сцена. Гриша и Алиса немного дурачатся, болтают и вспоминают, как они любят разыгрывать Володю. --- у дома Вероники, а Алиса выходит покурить. Пока она делает пару затяжек, между ними продолжается лёгкий разговор — про Володю, розыгрыши и их маленький привычный мир, в котором даже на фоне тяжёлых тем находится место для улыбки. --- Гриша заглушил двигатель, и мотор стих. Тишина наступила быстро, прерываемая только звуками утреннего города: скворцы на деревьях, стук каблуков где-то вдалеке, лай собаки. Алиса молча вышла из машины, достала сигарету и прикурила, откинувшись на крыло автомобиля. — Ты же бросала, — напомнил ей Гриша, тоже выходя и опираясь на капот. — Сегодня можно, — тихо ответила она, выпуская дым. — У меня, возможно, будет самый честный и самый болезненный разговор в жизни. — Ладно, признаю, повод весомый, — кивнул он. — Но если что, у меня есть в бардачке мятные леденцы. Сигарета закончится — запивай совесть свежестью. Алиса усмехнулась, затягиваясь. — Кстати… Мы давно ничего не устраивали Волдьке. — О! Это святая традиция. Ты не представляешь, как он обнаглел без нас. Уже не носит с собой освящённую воду и спит спокойно. Алиса рассмеялась, кашлянув. — Надо восстановить баланс. Я вот думаю… может, подбросить ему на стол "дело проклятого манекена", а в архиве ночью устроить «движение»? Гриша оживился. — Или подменим фото на стенде «разыскиваются» на фотошопленное изображение его с усами и табличкой: «Особо опасен, не выдавать кофе до 10 утра». — А лучше — сделаем фейковый приказ о переводе его в отдел по борьбе с контрабандой дельфинов. На Камчатку. — С обязательным ношением гидрокостюма в рабочее время, — подхватил Гриша. — И командиром дельфинов будет ты. С погонами на плавниках. Алиса выдохнула дым, смеялась уже почти без грусти. — Спасибо тебе. Правда. Я не знаю, что бы я делала без этих разговоров. Без тебя. Он посмотрел на неё спокойно, с теплом. — Делала бы то, что всегда — держалась. Но со мной легче. А иногда — и веселее. Она затушила сигарету о стену, глядя на подъезд. — Ну что. Пошли? — Пошли. — Он сделал пару шагов и остановился. — Слушай… а может, если Вероника нас простит, втроём разыграем Володу? Алиса усмехнулась. — Если она согласится — это и будет моё официальное доказательство, что я принята в семью. Они поднялись по ступенькам вместе. Внутри — непростой разговор. Но снаружи, под утренним солнцем, осталось что-то своё. Живое. Настоящее. ---Вот исправленная версия сцены, без упоминания дела маньяка, с добавлением того, что Алиса нашла Гришу через статью в газете, и с акцентом на её решение стать полицейской как благодарность за помощь детдому: Вероника открыла дверь настежь. Её взгляд сразу стал колючим, как утренний иней. — Ты зачем пришла? — голос был сдержан, но в нём слышалась обида и раздражение. Алиса стояла спокойно, чуть опустив глаза. — Просто поговорить. Без претензий, без требований. Мне нужно, чтобы ты знала правду. — Ника, дай шанс, — спокойно добавил Гриша, вставая рядом с сестрой. Из комнаты показался Костя с их маленьким сыном. Гриша-младший, пухлый, кудрявый, с цепкими глазами, вывернулся из рук отца и уверенно подошёл к Алисе. — Тётя! — воскликнул он и обнял её за колено. Алиса невольно улыбнулась. Она присела на корточки и осторожно приобняла мальчика. — Привет… ты, наверное, Гриша? — Да! — гордо сказал малыш и потянулся к её волосам. — Тётя красивая. Вероника прищурилась. Лицо её смягчилось, но голос оставался твёрдым: — Ладно. Заходите. Только без иллюзий, Алиса. ** На кухне воцарилась неловкая тишина. Чайник шумел, как бы закрывая собой паузы, которые никто не спешил заполнять. Только когда Костя ушёл с сыном в детскую, Алиса наконец заговорила: — Я долго шла к этому разговору. Долго искала слова. И, наверное, всё равно скажу криво… но скажу честно. Вероника молча смотрела в чашку. — Я нашла Гришу по статье в газете, — начала Алиса. — Там рассказывали о нем нём как о меценате. А в детдоме … у нас всё было серо. Дети непонятно какие никто ими не занимался никто Но однажды пришла помощь — настоящая. Директор до т Тамары Михайловны воровал , я первый месяц только плакала ». Алиса замолчала, выдохнула. когда узнала, кто это был — решила, что хочу быть полезной. Как он. Я пошла в полицию, чтобы помогать. Чтобы не просто выживать — а отдавать. Чтобы быть рядом с теми, кто тянет людей вверх, а не вниз. Вероника впервые подняла глаза. — Ты выбрала трудный путь. Ушла туда, где каждый день — боль. Алиса пожала плечами. — Но я жила уже там, где боль. Жизнь с отцом это был ад как нибудь расскажу ненавижу его хоть и умер я давно к нему ничего не чувствую Молчание. Только чайник щёлкнул и выключился. — И ты нашла Гришу, — сказала Вероника чуть тише. — Да. Пришла… не зная, как меня примут . Сначала приняли в штыки но потом полюбили или же смирились А Гриша не раз спасал от пуль как и я его На мгновение Вероника будто сдалась — плечи её опустились, голос стал мягче: — Он такой. Всегда был. Из детской донёсся смех, громкий, беззаботный. Потом — топот, и Гриша-младший вбежал в кухню с плюшевым медведем. — Будем играть! — радостно заявил он и вцепился в руку Алисы. Вероника посмотрела на сына, потом на Алису, и слабо улыбнулась. — Ну, если он за тебя — значит, может, и я смогу… попытаться. Они перешли в гостиную, сели на ковёр. Алиса и Гриша-младший строили башню, Вероника помогала, указывая, где лучше поставить блок. А взрослый Гриша потягивал чай и усмехался: — Кстати, а вы знали, как мы Володю разыграли в день полиции? — Как? — одновременно спросили обе. — Подбросили ему на стол коробку с живым голубем. С запиской: «Курьер из небесной канцелярии. Передаст тебе судьбу наркомафии». Он минут десять читал инструкцию по уходу за ним. Все трое рассмеялись. И впервые за долгое время — вместе. --- Ночь уже опустилась на город, когда Алиса и Гриша ехали по тёмным улицам обратно. За окнами машины проплывали огни, редкие прохожие, шум фонарей. Внутри было тихо, почти уютно — тишина, как после тяжёлого разговора, в котором расставлены все точки. — Спасибо, — вдруг сказала Алиса, глядя в окно. — За что? — спросил Гриша, не отрывая взгляда от дороги. — За то, что был рядом. За то, что просто… не отпустил меня тогда. Гриша чуть улыбнулся. — Я бы и не смог. Ты упрямая, как я. Куда ж тебя отпускать — найдёшь, кого спасать, и опять в беду влезешь. Алиса усмехнулась. — Ну, кто-то же должен. А ты — прикроешь. — Всегда, — ответил он просто. --- Дома было тихо. Гриша первым делом включил мягкий свет на кухне и снял пиджак. — Что хочешь на ужин? — спросил он, подходя к холодильнику. — А что у тебя есть из съедобного? — усмехнулась Алиса, потянувшись. — У меня всегда есть яичница. Но сегодня… будет что-то праздничное. Ты заслужила. Через полчаса на столе стояли тарелки с горячими макаронами с сыром и курицей в сливочном соусе. Алиса с удивлением посмотрела на Гришу: — Не знала, что ты так умеешь. — Я же Веронику растил. Пришлось учиться. — Ну, тогда ты — лучший повар из всех, кто меня когда-либо кормил, — искренне сказала Алиса, взяв вилку. Они ели молча, но не было в этой тишине неловкости. Скорее — тепло и усталость. Как у тех, кто прошёл вместе через что-то важное и теперь просто делит вечер. — Завтра будет весело, — наконец сказала Алиса, откинувшись на спинку стула. — Думаешь, Володя сразу поймёт, что это розыгрыш? — Не думаю. Но даже если поймёт — подыграет. Он не зря нас боится. — Знаешь, — тихо сказала она, — я рада, что нашла тебя. Гриша посмотрел на неё, серьёзно, с лёгкой улыбкой. — А я — что ты меня не бросила. Они чокнулись бокалами с компотом — как-то по-домашнему, тепло — и допили ужин, за которым, возможно, начиналась их новая, более светлая жизнь. --- После ужина они неторопливо убрали со стола. На кухне остался приятный запах еды и слабый свет, а в гостиной горела лампа с тёплым абажуром. Гриша устроился в кресле, а Алиса села на диван, достала из чехла свою электронную гитару — изящную, с матово-чёрным корпусом подарок Гриши на день рождения — Ты давно не играла, — заметил он. — Только когда совсем не спится. Или когда… тяжело. Сегодня — то самое «и то, и другое». Гриша кивнул. Она провела пальцами по струнам — мелодия была негромкая, но цепляла. Что-то блюзовое, с грустью, но и с теплом. В ней слышался весь день — тяжёлый разговор, детский смех, вера, что что-то можно изменить. Каждая нота будто рассказывала её историю без слов. Гриша смотрел, не отрываясь. В этой девушке, такой сильной, упрямой, резкой — вдруг проступала другая: уязвимая, глубокая, искренняя. Он чувствовал, как что-то внутри него сжимается и тянется к ней. Когда она закончила, в комнате повисла тишина. Алиса посмотрела на него — тихо, без напряжения. Просто взгляд. Взгляд, в котором было: «Я больше не прячусь». — Красиво? — тихо спросила она. — Очень, — ответил Гриша, не двигаясь. — Это ты вся. Такая, как есть. Он встал, подошёл ближе. На секунду остановился рядом. Слишком много чувств. Слишком долго копились. Алиса не отстранилась. Только смотрела. Глаза — живые, глубокие, уставшие, но открытые. Он наклонился и осторожно, будто боясь спугнуть, коснулся её губ своими. Поцелуй был лёгким. Не страстным — настоящим. Без обещаний, без объяснений. Просто как знак, что между ними — доверие, принятые раны, и что-то такое, чему не нужны слова. Алиса не оттолкнула. Только закрыла глаза на мгновение, будто впитывая тепло. — Не бойся, — прошептал он, чуть отстраняясь. — Я никуда не уйду. — Я уже не боюсь, — ответила она. И в этот вечер, впервые за долгое время, никто из них не чувствовал себя одиноким. --- --- Тишина в комнате была почти осязаемой. После поцелуя они долго молчали, не отводя взгляда друг от друга. В глазах Алисы больше не было прежней колючести, только доверие и тонкая, пронзительная нежность. Гриша осторожно убрал гитару с её колен, провёл рукой по её щеке. Она не отвела взгляда, не пошутила в ответ, не закрылась. Он взял её за руку — крепко, но нежно. И она поднялась с дивана, будто этот жест был приглашением — не только пройти в спальню, но и впустить его в свою хрупкую, израненную душу. --- Всё происходило медленно, будто вне времени. Они не спешили — ни телом, ни сердцем. Это была не страсть, не порыв, не забытьё — а признание. Каждый поцелуй, каждое прикосновение было словами, которые они не сказали за ужином. Алиса раскрывалась перед ним без страха, а Гриша принимал её такой, какая она есть: сильной, уязвимой, живой. Ночь стала откровением. Не телесным, а человеческим. Они говорили без слов. И то, что между ними зародилось давно — под слоем боли, обиды, вины — наконец обрело форму. Когда всё стихло, Алиса лежала, положив голову на его грудь. Он гладил её волосы, молча. Она не спала, просто слушала биение его сердца. — Гриша… — шепнула она. — Я здесь. — Спасибо, что не испугался меня. — Спасибо, что пустила меня. Они уснули под утро — вместе, без масок и броней, впервые по-настоящему. -- --- Утро было по‑домашнему уютным. Гриша приготовил завтрак — яичницу с сыром, тосты и крепкий кофе. Алиса, ещё в его футболке с надписью лучший дядя на земле подарок Вероники , с лохматыми волосами, сидела за столом и лениво улыбалась. — Потрясающая ночь, — пробормотала она, отхлёбывая кофе. — Надеюсь, не последняя, — подмигнул Гриша. К обеду они уже были в машине. Алиса позвонила Веронике, и та с хрипотцой в голосе согласилась участвовать в розыгрыше. — Только предупреждаю: я приду эффектно. Ждите. --- У отдела полиция тихо гудела жизнь. Гриша и Алиса, переодетые в чёрные костюмы с рогами и плащами, стояли у входа, сдерживая смех. Гриша выгляделкомично мужчина с рогами и хвостом, будто сбежал с детского утренника. Алиса же пошла дальше — накрасила губы в чёрный, надела линзы и приклеила накладные когти. Настоящая чертовка. — Появится сейчас наша Вероника приедет — и вперёд, — усмехнулась Алиса. И тут раздался рёв мотора. Вероника подъехала к входу на своём мотоцикле. На голове — жёлтый шлем с ушами, от которого невозможно было оторвать взгляд. Она сняла его, и под хмурой гримасой скрывалась явная предвкушаемая злобная радость. — Ну что, смертные, готовим Володе инфаркт? — усмехнулась она, беря свой рогатый плащ из багажника. --- Кабинет Володи. Он сидел, вникал в какие‑то бумаги, когда вдруг в коридоре погас свет, и доносился странный металлический звон. Дверь отворилась с грохотом. Трое в плащах, с рогами и устрашающим видом, вошли в кабинет, глядя на него исподлобья. — **Мы пришли за твоей душой, смертный…** — сказала Алиса низким голосом. Гриша добавил, зловеще покачивая хвостом: — Ты много грешил, Володя. Настало время расплаты. Вероника, в полумраке с фарами от байка снаружи, громко хлопнула дверью и кинула на пол наручники. — В ад с ним! Володя отскочил от стола, лицо побледнело, рука потянулась к кобуре… — Эй! — крикнула Алиса, стягивая капюшон. — Ты чего, мы же свои! Он уставился на них. Потом заметил жёлтый шлем Вероники, повисший на ручке двери. Гриша уже хохотал, облокотившись на стену. — Это... — выдохнул Володя. — Это что сейчас было?! — Превосходный розыгрыш, — сказала Алиса. — И ты повёлся. Володя сел обратно в кресло, прикрыв лицо руками. — Я вас умоляю демоны а тебя девочка демон запрещу пускать в отдел . Нет, сначала — посажу. Потом уволю. Потом посажу снова. — Тебе бы душу вернуть сначала, — рассмеялась Вероника. Они хохотали всем отделом, и даже Володя — спустя пару минут — не выдержал и улыбнулся. — Серьёзно… вы мне когда‑нибудь язву сделаете, — пробурчал он. — Зато не скучно живём, — подмигнул Гриша. --- Выстрел прозвучал внезапно, остро, как удар плетью. Алиса почувствовала резкую, жгучую боль в боку — будто что-то горячее разорвалось под кожей. Она пошатнулась, но не упала — просто схватилась за стену, стиснув зубы. — АЛИСА! — рявкнул Гриша, откуда-то сбоку. — Всё нормально... — прохрипела она, но голос её предательски сорвался. Никакого "нормально" не было: пуля вошла чуть ниже рёбер, с левой стороны. Не задела жизненно важного, но кровь лилась мощно. Она чувствовала, как уходит тепло, слабеют ноги, а сознание плывёт. — Медик! — уже кричал кто-то. Гриша подбежал, схватил её за плечи, аккуратно усаживая у стены. — Алиса, держись! Слышишь? Смотри на меня! — Да… — она попыталась улыбнуться. — Это, видимо, мой выход… — Не смей даже думать так, — сквозь зубы прошипел он, уже прижимая повязку к ране. — Ты ещё мне должна пиццу и романтический ужин Она закрыла глаза, отдышалась, потом снова открыла. — Мы их… взяли? — Всех. Девчонок вывезли. Всё кончено. — Тогда… можно и в отключку. И отключилась. --- Скорая мчалась на бешеной скорости. В салоне Алиса была на грани. Она бредила, называла какие-то адреса, вдруг внезапно выкрикнула: — Мама … нет! Не уезжай! Гриша сидел рядом, сжав её руку, не отпуская. Он не отводил взгляда ни на секунду. — Ты сильная. Ты выживешь. Ты не имеешь права уйти. Поняла? — говорил он, глядя в бледное, но упрямое лицо. Фельдшер бросил взгляд через плечо: — Пуля вышла навылет. Есть шанс. Если не потеряет больше крови — вытянем. Гриша молча кивнул. Он просто держал её. До самой больницы. До самых дверей операционной. Пока врачи не сказали: — Ждите. Мы сделаем всё. --- В коридоре он сел на лавку и закрыл лицо руками. Руки дрожали. Он — спокойный, собранный, стальной — впервые за долгое время не знал, что делать, если его лисёнка не станет. ---