Часть 4

Как и во все другие, похожие один на другой дни, Тома проснулась, едва солнце показалось из-за холмов, простирающихся за окном просторной спальни. Убранство комнаты выглядело превосходно, если не удивительно: резные потолки, вычурные, с какими-то узорами, обои, Тома даже предполагала, что обои были тканевые. Широкая кровать стояла прямо напротив панорамного окна с вычурными ставнями. Вид простирался на несколько миль вперед. За холмами, откуда по утрам тихонько поднималось солнце, стояла другая деревушка, где жизнь шла так же размеренно и нерасторопно, как здесь. Там же была и ферма, хозяин которой по утрам гнал скот, а сын его развозил товары по всем окрестностям. Лучше и представить нельзя, только Тома этого всего не видела. Она не была слепа физически, а была слепа морально. Она научилась не видеть, не слышать, не чувствовать, не осязать. Это не всегда помогало, особенно когда бывший эсэсовец лежал за ее спиной, рукой по хозяйски обхватив бедро, а дыханием обжигал затылок. В такие моменты тошнило, не метафорически, а действительно. Желудок скручивался, начинал пульсировать, а к горлу подступало что-то горькое вместе со слюной. И раньше ведь не замечала за собой такого, даже дорогой, но тошнотворный одеколон человека, некогда звавшегося Гомериком фон Йоделем, не вызывал подобной реакции. А сейчас воротило от всего. От одного осознания того, что он за спиной, желудочный сок поднимался по пищеводу. А уйти в уборную возможности не было – давилась и смирно ждала, пока мужчина откроет глаза. И так могло продолжаться часами. И лишь тогда, когда он откроет глаза и ласково попросит сделать кофе, она бежала к унитазу, чтобы опорожнить и без того пустой желудок. Она боялась, как бы во время очередной близости внутренности снова не решили выдавить из себя все лишнее. Это было страшно, ведь никак нельзя было предугадать, какова будет реакция ненасытного в кровати немца. В сорок первом ей сказали: «привыкнешь». Однако в сорок шестом так и не смогла свыкнуться с пыткой, что длилась уже шестой год. Начиная с начала войны, Тамара ждала прихода красной армии, верила в чудо освобождения от фашистов, представляла, как ненавистная речь станет лишь страшным воспоминанием. Ждала три года, потом еще год, пока не объявили капитуляцию рейха. О долгожданной победе она узнала, находясь в каком-то из американских штатов. Фон Йодель просчитал все, не дав возможности даже глянуть на освободителей. И да, возможно, дождавшись войска Советского союза, Тома бы погибла от руки своих, как шлюха и предатель. Но и то было бы лучше, чем жить под лапой фрица, видеть вокруг только темноту, словно крот в земле. О, как же девушка верила, что на границе его схватят, забьют и казнят, как дворовую псину. Однако в штатах его встретили с распростертыми объятьями, высокооплачиваемой, привилегированной работой и временным жильем. Последняя надежда уже даже не на жизнь, а на тихую смерть угасла окончательно и бесповоротно. Тома перевернулась на спину — живот тянуло и резало одновременно. А так, закинув ноги на свернутое внизу ватное одеяло, она смогла вздохнуть. Немец заворочался рядом. Он скинул с себя одеяло, распластался на кровати, давая Томе немного пространство. Он уже не спал. За пять лет нахождения под боком у фон Йоделя, она узнала о нем все. Каждая привычка Гомерика была Томе известна, его манера общения, его настроение, любимое время для кофе и то, как он просыпается. Немец никогда не открывал глаза сразу. Не известно, откуда взялась такая привычка, но проснувшись, никогда он не показывал этого в то же момент. Отлеживался еще минут десять, пока наконец не надоедало. Выдавали бодрствование только мгновенно напрягающиеся мышцы рук и спины, венка на шее, что начинала пульсировать и вздувалась. Внизу живота резко укололо и Тома перестала дышать на несколько секунд. Рука автоматически переместилась в эпицентр боли. Она прикусила губу, чтобы не застонать. — Не нравится мне это, — проговорил он голосом ниже, чем обычно, хриплым ото сна. Глаза все еще закрыты, руку переместил под голову. — О чем ты? — спокойно, едва повернув голову в его сторону, ответила она. Чтоб не выдать, не вызвать гнев очередной проблемой. — Боли. Ты же не думаешь, что я настолько глуп и слеп, чтобы не замечать? Их раньше не было. — он открыл глаза, но все еще не смотрел на девушку, уставился в потолок. Он постарел. За пять лет под глазами легли синяки еще отчётливее прежних, веснушки стали блеклыми, почти не отличными от кожи лица, у уголках глаз и на лбу — первые морщины. — Не было, — подтвердила она, так же само смотря в потолок. — Знаешь, на что похоже? Конечно, так бы не стала молчать, — он повернулся к ней, привстал на локте. — За столько лет ни разу не получалось, и месячные пропали еще тогда, в деревне. Не думаю, что это возможно. — Голос дрогнул, а глаза в миг стали стеклянными. То ли от страха реальности озвученного им предположения, то ли от осознания разрушенной безвозвратно жизни. Он не стеснялся в фразах, никогда не был тактичным, и порой, говорил вещи для нее страшные. Возможно, даже нарочно затрагивал темы больные для Томы, чтобы посмотреть на реакцию, полоснуть лезвием по свежему шраму. — Я бесплодна, это не возможно, — повторила она, уже не для него, а себе, как бы в утешение. — Чудо, — пожал он плечами.— Сегодня акушер и скажет. Я думаю часов в пять вечера. Есть планы? — Тома помотала головой. — Ну конечно. Он подтянулся на кровати и встал. Снова ее взгляду предствился рваный шрам на спине. Тома сглотнула, а Гомерик в своей вальяжной манере вышел из комнаты.

***

Она сидела на лавке у печи. Расстёгнутое платье спадало с плеч, между ног ощущалась липкость и легкое жжение. Какой раз? Пятый? Седьмой? Каждый раз как впервые. Невозможно привыкнуть к телесным ощущениям, но смириться — более чем. Ее тело протестовало, выкручивало все наружу, тошнило, сердце молотило до полуобморочного состояния. А в голове было пусто, как всегда. Он стоял перед ней, с чашкой кофе в руках, в растегнутых штанах. На губах легкая улыбка от ощущения экстаза, выразительные глаза с легким прищуром рассматривали ее. — Ты должна больше есть. — Он сделал рукой круг в воздухе, будто очерчивая ее фигуру. — Худая, это плохо. Тома покачала головой и подошла к зеркалу. Оттуда на нее глядело измученное отражение. Два сиреневых пятна на шее, выступающие ключицы, болезненно тонкие конечности. Зеленые глаза слишком большие на фоне дистрофичного тела. Волосы из косы выбились и висели прядями у лица. Офицер неспешно подошел. Лицо задумчивое, пшеничные, немного кудрявые волосы торчали в разные стороны. Он едва улыбнулся. Только в глазах то же наслаждение от прекрасного вида своей жертвы. Он протянул ей чашку с заваренным кофе. — Выпей, давай. — Тома взяла, руки немного подрагивали, а желудок снова свели судороги. Пальцы немца коснулись голой кожи спины. Почти бережно они скользнули по позвоночнику, до шеи и обратно. В глазах какое-то бешеное блаженство. Задержав руку на пояснице, он рвано вдохнул, а потом просто застегнул платье. — Спасибо. — Голос едва сорвался. Девочка отхлебнула напиток и тут же резко вдохнула. Желудок отказался принимать в себя что-либо. Пищевод сжался. — Надо выпить. — покачал головой он и отошел к столу.

***

Тамара ведь не знала другой жизни, кроме деревни. Глубоко во время уходили поколения ее семьи, жившие в поселке. Да и сама деревушка древняя до безобразия была – заброшенные старые постройки притягивали ребятню, а во многих домах до сих пор оставались совершенно негодные стены, заделанные фанерой и соломой. Говорили, что история села исходит еще со времен Речи Посполитой, хотя кто разберет… Никто об этом и не задумывался. Жило здесь человек сто, не больше. А после начала войны стало и того меньше. Иногда казалось, что немцев стало больше, чем местных. Только жизнь продолжалась. Солнце вставало каждое утро, менялась погода, одно время года вытесняло другое, и люди жили, не смотря ни на что. Осень вступала в свои права, то было начало октября. Вечерело раньше, а утро начиналось лишь к восьми. Трава желтела, листья на деревьях теряли свой насыщенный оттенок. Приближался период посевной. Вспаханные еще в августе поля ожидали своего времени. Тома одновременно и радовалась, и боялась. Она любила посевные – никогда не тяжело, зато весело, время летело так, что часы превращались в мгновения. От темноты до темноты в поле, песни, хохот и игры между работой. А когда солнце выходило в зенит, натягивали скатерть на кусты или четыре кола и отдыхали в тени. А сейчас, словно ничего и не изменилось. Рутинные дела были такие же, петухи кричали так же, только голоса звучали другие, как и мысли. Становились спутанные, порой непонятно грязные. Она не могла даже вспомнить ощущение легкости и предвкушения, которое сопровождало ее до войны. Забыла, как держать в руке карандаш, перестала всматриваться в игры света и тени, искать новые насыщенные цвета для своих творений. Нет, цвета утратили свой смысл. Мельком в голове проскакивали обрывки тех чувств, что она испытывала раньше, и потому снова появлялась слабая надежда на спасение. Глоток свежего воздуха рвался в горло, но перетягивало трахею опасение лживости ожиданий. Что потерялась навсегда, что чувства не вернутся, что он, сволочь немецкая, все испортит. А он же мог. Угрозы заточения становились все чаще, с каждым днем серьезнее произносил он их. И чем злее возвращался он с очередной неудачной облавы, тем вероятней становилось осуществление обещаний. Он кричал, боже, как же сильно он кричал. Дни шли, а результатов не было. Раздражало его буквально все. Радио трубило об успехах германской армии, а он торчал в глухом поселении, не мог обезвредить маленькую банду лесных бандитов: — Еs ist ein Versagen, — он рявкнул. — Еs ist ein verdammtes Versagen. Пальцы в черных перчатках лупили по столу как по клавишам. — Wo sind unsere Leute? In der Nähe von Moskau! Ba-a-a.(где наши люди? Под Москвой! Баааа) – Почти срыв на визг. – Und wir? Wir stecken verdammt fest! Wir können hier nicht vorrücken! (А мы? Мы, блять, застряли. Мы не можем отсюда продвинуться) Дым от третьей сигареты за пятнадцать минут резал глаза. — Sei nicht nervös, wir sind in der Nähe, hast es selbst gesagt. – Заммен отпил воду из кружки и покачал головой, прокрутил ее в руках, вглядываясь в резную ручку. Гомерик вздохнул сквозь зубы. Тени на его лице подчеркивали напряженные мышцы на скулах. Китель расстегнутый, волосы взъерошены, а в глазах даже не злость, а ярость. Его снова рвало. Это было страшно. Багровые синяки на шее у Томы от чужих пальцев не сходили днями, порой неделями. — Scheißkerle...— Веснушки на лице теперь были едва заметны. Побледнел, черты лица заострились. Вздернутый нос смотрелся непропорционально и нелепо в сравнении с мелкими чертами лица. — In jedem Fall werden die Ansprüche auf mich zukommen, nicht auf dich. — Das ist mein Job! – Кадык немца задрожал, а руки зашарили по столешнице. — Du bist schon ein Alter man, Sammen. Его глаза спустились к карте на столе, не удостоив старшего военного даже мимолетным взглядом. — Aufwirbel kein Staub, Opa…— он провел указательным пальцем по заштрихованным областям. – Nichts… Okay, gib den Befehl für eine unaufhörliche Patrouille. — мужчина сощурился.— Jeder, der misstrauisch erscheint, wird den Weg dorthin schleppen. Гомерик шагнул вдоль стула, ладони скользили по краю. Стук дерева разошелся по комнате. Стеклянный взгляд изучал карту. Рывком он отбросил бумагу. Из горла вышел то ли рык, то ли стон разочарования. Карандаши, карты слетели на пол. Заммен же вторил. Он был здесь, конечно. Русские, возможно, считали старого офицера главным врагом. Гомерик же плевал ему в ноги, а тот не был против : — Nordosten… Es scheint dass wir dorthin etwas gesehen haben.– Глаза его бегали по распластанным на полу бумагам. – Man muss diese Option überprüfen. — Na was für ein verdammter Nordosten? Halt die Fresse. Она зажала рот рукой. Влага снова стала скапливаться на слезных мешках. Под языком защипало. Тогда он повернулся, сплюнул на пол почти с силой. Слюна брызнула в стороны. Гомерик взял фуражку и вышел. Стук сапог вскоре затих. Тома резко вдохнула, сердце застучало словно в тахикардии. Грудь вздымалась и вздымалась. Паника. А может облегчение? Нет, облегчения быть не могло, что-то до жути неприятное выскребало рваную дыру. Он же вернется, не может не вернуться. И все равно, мысль: «А если?» Нет, никакого «если» не бывает, дешевые сказки. Так же как дешево теперь звучала фраза о том, что добро всегда побеждает зло. Зло сильнее, а добро наивное, неповоротливое. Судьба распорядилась, оставался лишь вопрос: «За что?». Возможно, просто так, потому что жребий указал на нее. Не судьба была вырасти, не судьба была созидать. И Тома ненавидела это. Помнится, мама говорила, что случится то, чему суждено случиться. «Как же так?» - говорила девочка тогда, ведь сама себе уже давно придумала всю жизнь, сказочную жизнь и лишенную всякого горя. Но вот, теперь поняла. Действительно, не изменить ничего того, что предрешено. И Бога не было, тоже тогда именно осознала, когда топот сапог разъяренного офицера стихал в шуме дневного поселка. Было что-то там на верху, может и бог, но явно не тот бог, о котором проповедовал батюшка в церкви, не тот бог о котором рассказывали добрые истории родители. То, что было над людьми походило на злое существо, что любит игры. Игры не обычные, а окрашенные красными следами и запекшейся сукровицей. В играх тех не видно было цельного, а только расчлененные остатки. Ее глаза забегали, когда из противоположной части комнаты прозвучал кашель. Старый штурмбаннфюрер поднялся со стула и закашлялся. Видно было – человек устал. Оставалось гадать, что он делал в этом аду. Вокруг глаз лежали глубокие морщины, волосы седые, но не в коем разе не поредевшие, а аккуратно уложенные под фуражкой. Руки его непроизвольно дрожали, Тома давно подметила. Он сделал шаг к выходу, на Тому смотреть даже не думал. Хотя, может вовсе не знал о ее присутствии. Мужчина сделал круг одним плечевым суставом, потом другим. Неприятный хруст пустился из застоялых суставов. Он вздохнул и буркнул что-то себе под нос. Входная дверь за ним хлопнула. Тома почувствовала морозный воздух, ворвавшийся в затхлое помещение. Он прошелся вдоль рук, скользнул под платьице, покрыв живот бугорками мурашек. На лице девочки появилось подобие улыбки. А потом снова затхлость. Керосин и табак вытесняли кислород. Нет, она задыхалась. Дым обволакивал альвеолы, как будто липкая слизь склеивала воздуховоды. На улице стихло. Не было ни шороха, не говоря уже о признаках присутствия немцев. Ушли, конечно. Она сделала шаг. Половицы скрипнули. Снова замерла, вслушиваясь. Во дворе на покосившейся яблоне крикнул грач. Опять шаг, скрип и тишина. Никого. Тома металась, ей нужно было. Даже не из чувства долга, физически нужно было открыть дверь ради воздуха, прохлады. Рука легла на ручку двери, и на выдохе отворила. Сердце рухнуло вниз живота, словно забилось там, освобождая легким ещё больше пространства для вдоха. Не удержалась, затянула воздух. Двор пустовал, за забором кряхтела соседка. Офицеров будто никогда и не было. Улицы пустые, только в домах изредка мигал свет. Тревожилось все, замерло. Тома то и дело оглядывалась. В ушах стучали его шаги, до самого порога, всю дорогу девочка то там, то здесь переходила на бег. До самого порога, это была реальная паранойя, паника от возможности видеть слащавую улыбку. И так день за днем. Споткнулась — раз, второй. Ноги как будто ватные. Вдруг — остановилась, собака залаяла в соседнем дворе, кто-то закашлялся за забором справа. Она задышала, воздух распирал изнутри, а без него темнело в глаза. Голова закружилась от частого поглощения кислорода. Паника. Ни из чего, без видимой угрозы, из-за чертового давления. Тома осела на землю прямо посреди дороги. Глаза бегали, не могли сфокусироваться, а зрачки расширились до объема радужки. Кожа стала слегка синеватой от давления крови внутри. Тома даже не скулила, а беззвучно открывала рот. Голос пропал. В ушах ничего кроме звона. — Томушка! — на нее налетели сзади. Тома вскрикнула и думала уже отбиваться, отползать, но вдруг увидела — ее обнимала тетя Маша. Родная, знакомая такая. Карие глаза ласково и беспокойно осматривали девочку. Шершавые руки легли на спину и гладили так, как только она и мама умели. Она осунулась, лицо постарело, румянец пропал. Но взгляд тот же. — Што ж ты тут, дзіцятка маё! Госпадзе Божа, што ж сволаты гэтыя нарабілі... Тома отчаяно замотала головой, но не вырывалась, распалась в руках женщины. Стыдно внезапно за себя стало, за свою слабость, за беспомощность. —Мы там цябе зачакаліся ўжо, турбавацца пачалі, а ты тут. Уставай, родная, пойдзем. Тетя Маша отстранилась, поднялась сначала сама, потом подала руку девочке. Тома поднялась, но тут же схватилась за руку женщины— ноги подкосились. Дыхание стало снова ровным, но ладони оставались потными. Солнце постепенно опускалось. —Давай, дзіцятка. Нельга тут спыняцца, — тетя Маша вздохнула, поглаживая Тому по спине, пока та пыталась сосредоточить свои силы и сделать шаг. — Т-так, — ответила она, запинаясь. — Хадзем. Сзади закричали. Тома вздрогнула и наконец сделала шаг. Она не обернулась. Тетя Маша тоже не повернулась и прибавила скорость. —Распереживались ўжо, думалі здарылася што. Томушка, зусім дрэнна?— Тетя Маша глядела с нескрываемыми переживаниями. Синяки легли под глаза девочки, без того худая, она стала похожа на ходячего мертвеца, некогда слегка розоватая кожа посерела. — Нармальна, — только лишь и ответила девочка. Не могла же рассказать о том, что происходило в доме, кем были офицеры, поселившиеся у нее. Они подошли к слегка подкосившемуся дому. Кажется, еще вчера он был в порядке. В саду пели птицы, цвела черешня, фасад не просел от ударных волн. А сейчас все было не такое. Оконные рамы вываливались, фундамент выглядывал из-под земли и ни шороха вокруг. Тома сглотнула, ступила на порог. На столе горела свеча, а около печи виднелась фигура. Из-за играющих теней вряд ли можно было различить человека, сидящего там. — Вася, я знайшла яе. Беднае дзіця.— Марья покачала головой и направилась к фигуре у печки. Да, конечно он был здесь. На что надеялась? Что отправят другого, что отец упустит шанс увидеть дочь? Приходил каждый раз, изо дня в день он приходил. Но разве он осознавал, что он не утешает. Образ отца давно перестал быть надеждой на светлое будущее. Его глубокие морщины, пыль на переносице и протёртые брюки говорили об обратном. Где же ты, надежда? Там же растворилась, где потерялась вера, где растоптали их следы шагающих сапог. —Я ўсё прынесла.— Из под подола сарафана девочка вытащила бумаги. — Вось. Яны не могуць вызначыцца з кірункам пошуку, у вас ёсць час на перакватараванне. Спрачаюцца пастаянна пра нешта, сёння Ёдэль на Заммена крычаў. — Дочка, это потом, — отец поднялся со скамейки. —Ты як? Чаму затрымалася? — За часам не ўсачыла. Я пайду. — Томушка, — подала голос тетя Маша. —Нават не спяваеш? —Я дома, не хвалюйцеся. Отец шагнул ближе, хотел обнять дочь. Только Тома отошла, почти синхронно. Неуверенно, будто не родной отец перед ней был, а чужой дядька. В груди все спокойно, а в горле дребезжит, изворачивается. — Мне ісці трэба. Дзякуй, цёць Маш. Девочка выбежала, хлопнув дверью. Василий рухнул обратно на лавку, опустил голову в ладони. Он всхлипнул вместе со скрипом скамьи под ними. Мария сняла потертый браслет с запястья. Спадать начал в последнее время, ночью снимать стала, чтоб не затерялся в одеяле. — Вась, што ж ты?.. — вздохнула женщина. —А што мне рабіць? Узяць яе з сабой? Звольніць. — выплюнул он. — Не падабаецца мне яна цяпер. Маўчыць, з хаты не выходзіць. Он ничего не ответил. Смотрел на тонкие пальцы Марии, которыми она перебирала бусинки на украшении. —Ён за ёй як каршун ходзіць. Страшна мне, страшна, Вась. —Я нямоглы, ён нам патрэбны яшчэ, як і Тома. Без яе інфармацыі мы асуджаныя. — Ды што ты заладзіў? Пра дачку падумай! — Маш, не разумееш ты, гэта абавязак, яе, твой, мой. Мы не можам ні на што паўплываць. Я не магу! — Жонку страціў ужо, дачка хоць убереги. —Бог зберажэ.

***

Тома шла вдоль речушки. Злость захлестывала, впервые за долгое время ни паника, ни страх, а злость. Она негодовала на себя, на отца — на все вокруг. Сухая трава шуршала под ногами, залезала в обувь и неприятно щекотала стопы. В порядком поношенных башмах время разъело дыры. Речка журчала в такт шагам, и вся эта какофония образовывала белый шум в ушах, разрушавший нагнетавшие месяцами мысли. Было прохладно, однако не настолько, чтобы сарафан и шерстяная кофта не могли согреть. Ни на что внимание не обращала, только то, что внутри тлело, а сейчас вспыхнуло ярким жгучим пламенем. И десятки вопросов пчелами роились, ответы на которые порой подобрать было невозможно. Была б тут мама. Они ведь все были виноваты в том, что произошло. Они боялись, боялись как трусливые крысы и кинули ее в клетку к зверю, даже не попытавшись уберечь. Носами башмаков она пинала камень на дороге. Впервые не было ни тревожно, ни страшно. Пару раз Тома оглядывалась. Быть может отец побежал за ней? Быть может он спасет? А нет, звуки шагов были лишь эхом удара волны о прибрежные камни. Сам ветер иронизировал над девочкой. Но она ведь жива, жива же?! Стоило об этом подумать, как ветер зашелестел в волосах, под ногами стала ощущаться хрустящая осенняя растительность. Жива. Так странно, одновременно и жива, сердце бьется, глаза видят, а как будто бы и мертва. — Тамара! — послышалось сзади с сильным немецким акцентом. — Почему ты здесь? — Воздухом дышу, душно в доме. — Она остановилась, медленно повернулась лицом к нему. — Ты должна была сказать, где ты есть. Здесь опасно сейчас. — он вздохнул и покачал головой. — Идем. Тома не сдвинулась с места. Она всматривалась в лицо офицера. Снова хитрая ухмылка, которая словно приросла к его лицу, снова расслабленная поза, но китель застегнут на все пуговицы, фуражка сидит идеально. — Не хочу, — проговорила она, сама ужаснувшись этакой решимости. — Почему? — он склонил голову набок и сделал шаг вперед. — Я тебе отвратительный? — Нет, просто не хочу возвращаться. — девочка перевела взгляд на черное поле, что простиралось за рекой. — Там плохо. — Also, я составить тебе компанию. — немец положил руку на ее плечо и повернул по направлению движения. — Гуляем. Они шли вдоль водоема, все дальше отдаляясь от поселения. Тамара смотрела в пол, пока гауптштурмфюрер что-то напевал на родном немецком. Почему-то, он не стеснял ее, что она одна, что рядом с офицером, мысли уходили далеко, и выудить их оттуда не представлялось возможным. — Кем ты была до война? — вдруг спросил Гомерик. — Что? — переспросила девочка, подумав, что ослышалась. — Что ты делала до война? — сказал он еще раз уже более членораздельно. — Почему спрашиваешь? — Тома удивлённо смотрела на мужчину. — Интересно, — ответил он коротко. — Рисовала, хотела поступить в художественный университет, но как-то не сложилось. — Прозвучал ее сухой ответ. Фон Йодель лишь пожал плечами и кивнул. Его это удовлетворило. — Обратно, es wird jetzt eine Ausgangssperre geben. — глянул он на часы и остановился. — Что? — снова переспросила Тамара. — Время, Zeit. По деревне копошились патрули. На углу каждой улицы по паре солдат. Гомерик гордо шагал между ними, тащил за собой Тому. Впереди показались еще солдаты, только эти вели женщину. Девочка напрягла зрение. Двое тащили тётю Машу. Тома не смогла подавить вздох. — Achso, ты знаешь ее, так? Девчонка промычала нечто невнятное, перед тем как ее за шиворот затолкали в собственный дом. Тома упала на пол, немец возвышался над ней, а сзади та пара военных затаскивали тетю Машу. — Встать, — крикнул Гомерик, сам же уселся за стол, где ранее изучал карту. Тома поспешно поднялась, потирая ушибленные места. — Где твой отец? — лицо его посерьзнело, он даже не моргал. — Умер. — пискнула девочка. — Ложь. — Нет. — Тогда дай мне документ. — рот растянулся в оскале, пальцем он постучал по столу перед собой. — Сюда. Тетя Маша стояла молча, на глазах застыли слезы. Но она не произносила ни слова. — Какой документ? — голос сорвался на середине вопроса. — Что твой отец умер. — Нету его. — warum zum Teufel lügst du mich an? — заорал офицер, да так, что девочка зажала уши. — Я не понимаю, — сквозь пелену слёз прошептала она. Фон Йодель сел на корточки перед ней. Пальцами он взял ее за подбородок и повернул лицо на себя. — Почему ложь снова? В воздухе прозвенела пощёчина. — Не чапай, стварэньне! — тетя Маша забилась в руках солдат. Она была готова рвать и метать. — Дзиця, дзиця за што?! —Ich verstehe nichts. Bringt sie weg. — А ты, — ткнул он пальцем в грудь Томы. — Если я тебя поймать, когда ты помогать эти, ты будешь очень больно. Слышишь? —Каціся да чорта, — прошептала она. — Что? — Я все услышала.