Часть 1. В Париже

      Дорога до Парижа Глаше не понравилась. И пусть это был вагон второго класса, в котором не было непроходящего запаха табака, а сиденья были мягкими, не удавалось ни нормально поесть, ни выспаться. И неизвестно что из этого было хуже.       Когда Глаша с Никитой впервые пошли в буфет, девушку немало удивило более чем скромное меню. Да, разносолов ожидать не следовало, однако отсутствие даже вареной картошки удивило. Съев немного ветчины и закусив парой бутербродов с икрой, Глаша осталась полуголодной.       Казалось бы, ехать не так уж и далеко — около трех суток, но представив, что ей придется столько терпеть только ради того, чтобы почувствовать себя настоящей дворянкой с настоящим свадебным путешествием, стало грустно.       Однако, к счастью, на станциях была возможность поесть нормально. Пассажиры тоже то входили, то заходили, поэтому можно было спокойно вытянуться на сидении, не боясь, что кому-то приспичит сесть рядом.       В Париже, заселившись в неплохую гостиницу — свадебное путешествие же, сходив в двухфранковый ресторан, считавшийся дешевым — не в первый же день спустить все деньги, и послушав окружающих, Глаша с ужасом поняла, что «в блядской Франции все еще хуевее, чем в России».       В один из дней, скучая без дочери и радуясь, что она всего лишь уехала в свадебное путешествие, а не навсегда или не на каторгу, и еще больше радуясь тому, что у нее есть взрослая дочь, которую можно назвать почти что сестрой, а все трудности остались позади, и даже добрым словом вспомнив Филатова, который поучаствовал в создании этой самой дочери, тем самым навсегда избавив ее от одиночества, Машунька получила письмо. Прочитав буквально первые строчки, женщина сперва изумилась, а потом подумала:       «Неужели Глаша настолько грамотная, что не рискнула писать прямо?»       О перлюстрации Машунька знала. Допускала, что и дочь понимает, что жандармерия будет проверять дворянские письма, письма, отправленные из-за границы, а особенно дворянские письма, отправленные из-за границы. Поэтому женщина порадовалась, что дочь решила писать все завуалированно.       «Милая мама!       Знала бы ты, в каком я ужасе от того, к каким губительным последствиям может привести революция! Этот ужас и нищета несравнимы с тем, что печалит нас, в родной России. Мама, вот нахуя они отправили на гильотину Государя, если творится еще большее блядство?       Посмотрим по сторонам. Да что там далеко за примером ходить? Когда мы с тобой жили бедненько, мы всегда могли готовить дома еду. В этой блядской Франции готовить дома еду — удел избранных. Несчастные, которые вынуждены колотиться за гроши на фабриках, вынуждены жрать стоя в каких-то непонятных кабаках жалкие бобы, зажевывать принесенным с собой хлебом, а потом запивать все это водой из фонтана! Я это знаю со слов женщины из гостиницы, которая велела нам не соваться в кабак — прирежут и не найдут!       Я знаю, мама, что и в нашей стране благовоспитанной леди не положено ходить по кабакам или трактирам. Но нигилисток, которые там бывают, не убивают и даже не насилуют. В общем, мы с Никитой вынуждены ходить по ресторанам, чтобы не быть убитыми и не отравиться в каком-то непонятном заведении.       Целую ноги Государя и желаю ему долгих лет жизни! Храни Господь его жизнь от всяких злопыхателей и клеветников, иначе не будет Государя — скатимся в ту же самую яму, на то же самое дно пропасти, что и скатилась Франция без Государя».       Посыл Глаши был понятен: делали революцию, да только не доделали. Восхитившись догадливостью дочери, Машунька дочитала письмо, где описывались рестораны Парижа, было проведено сравнение, кратко характеризовались достопримечательности.       «Да, Глаша, хоть здесь ты не сделала так, что тебя арестовали бы прямо на границе».       Письмо Глаши прочитала вся жандармерия — текст передавали из рук в руки и даже скопировали с какой-то непонятной целью.       — И как это понимать? — спросил Филатов, дочитывая первую часть письма — обзор ресторанов никого не интересовал. — Она кого ругает?       — Предположу, что французского президента и вообще французский народ за полумеры, — выдвинул идею Николай. — Как тут написано? Зачем свергли короля, если стало еще хуже?       — Может, дать команду, чтобы ее приняли на обратном пути на границе? — предложил Филатов. — Оправдание свержения власти.       — Так французской же власти, — сказал Николай. — Если она догадывалась, хотя вряд ли она догадывалась, последнее предложение ее оберегает. Где она желает долгих лет Государю.       — Пусть хорошо пообыскивают — может, какую запрещенную литературу везет, — ответил Филатов.       Копия письма Глаши была принесена Севастьяном для прочтения и Зое.       — Благодари Бога, сестра, что у тебя хватило ума такие письма не писать, — сказал Севастьян. — Только ты бы вряд ли догадалась потом подлизать Государю.       Зоя взяла текст в руки, прочитала, немало изумилась:       — Это не ее стилистика.       — Она выросла и поняла, что не все стоит говорить и уж тем более не все нужно писать, — ответил Севастьян. — А ты, Зойка, если бы писала, то написала бы прямее.       — Я просто не углублялась в такие детали… — растерялась Зоя. — Сколько раз была за границей — да, гуляла, посещала достопримечательности, вкусно ела, но о простом народе не задумывалась. Грош цена мне как революционеру за такие промахи.       — Вот и сделай выводы, Зойка, и не лезть больше никогда туда, куда не стоит лезть, — сказал Севастьян.       В целом, Глаше в Париже нравилось. К примеру, в Эйфелевой башне был обнаружен неплохой ресторанчик, а в другом ресторане подавали улиток и устриц — даже пришлось сходить туда дважды, чтобы попробовать эти оба блюда. Да, нередко перед походом в те места, где целью было «не пожрать, а посмотреть, чем тут кормят» Глаша с Никитой заходили на рынок, где что-нибудь перехватывали из еды, но подобный гастрономический тур вполне нравился Глаше.       Перед Парижем Глаша была и в родной деревне Никиты. Предварительно прослушав не одну лекцию от матери на тему «как вести себя со свекровкой, чтобы та тебя непременно полюбила» Глаша решила не беспокоиться на подобные темы — все равно они живут слишком далеко друг от друга. Однако показная вежливость, скромность и отказ от нецензурной лексики на все дни пребывания в деревне сделали свое дело — Глаша уезжала из деревни в статусе «доченьки», которую звали в гости «хоть когда».       Во время путешествия Глаша и Никита проходили такие расстояния пешком, что, вернувшись в гостиницу, мысль была только одна: немного отдохнуть перед ночным сном. «Брат и сестра», как их окрестил персонал гостиницы, перед сном максимум могли чуть-чуть пообниматься и поцеловаться в щечку.