Часть 2. Кабаре

      Одним из пунктов плана было посещение кабаре. Рассказов о том, что же это такое, было крайне мало. Поэтому познания что Глаши, что Никиты сводились к тому, что «это такое место, где полуголые девки в перьях красиво пляшут».       — Глаша, пойдем, — сказал Никита. — И тебе же, наверное, интересно, и я не буду скомпрометирован.       От слова «скомпрометирован» Глаша едва не рассмеялась. Кататься на ворованной лошади, веселиться на мальчишнике с цыганами, да что только не было не так уж и давно? Это, значит, ерунда. А пойти мужчине в кабаре — это уже разврат. Причем кабаре ведь в Париже, где вряд ли Никиту кто-то знает…       Памятуя о кабаках, возможных убийствах, воде из фонтана и многом другом, а еще той ситуации, когда она поперлась в бордель, чтобы Игнату было не так скучно сторожить проституток, Глаша решила одеться максимально строго. Никаких фривольных платьев, которые хоть и не были фривольными, но идеально подходили для ресторанов, исключительно простая юбка в пол, в которой она ехала в поезде, скромная белая блузка, застегнутая на все пуговицы, и аккуратная брошка. Ну и, разумеется, волосы, убранные в пучок.       Глаша посмотрела на себя в зеркало — отражение соответствовало типичной курсистке, которая желала исключительно учиться, а не заниматься крамолой. Никита тоже был одето довольно строго, но, казалось, приличному господину и стоило примерно так наряжаться…       — Выгонят нас оттуда, скажут, рожей не вышли, — сказала Глаша и вместе с мужем вышла на улицу.       Среди наряженных женщин, гуляющих с мужьями, Глаша смотрелась явной белой вороной. Ни нарядного платья, ни шляпки.       — Глаша, смотри, проститутки, — удивился Никита, практически крикнув.       Глаша сразу же обернулась на одну из женщин, которая, казалось, услышав реплику Никиты, явно обиделась.       — Да не туда ты смотришь, — Никита аккуратно повернул голову Глаши в другую сторону.       — Да как ты их видишь, — удивилась Глаша.       — Из общего ряда выбиваются, — ответил Никита.       Не торопясь, Глаша и Никита дошли до кабаре.       — Месье, вы уверены, что ваша супруга не оскорбится, увидев подобное зрелище? — осторожно спросил какой-то мужчина на входе.       — Аглая Дмитриевна, этот господин беспокоится о вашем спокойствии, — чуть усомнившись в своем решении, сказал Никита.       — Не стоит беспокоиться, я тоже, как и мой любимый супруг, желаю увидеть столь диковинное зрелище, — ответила Глаша. — Эх! Голые девки в перьях, где еще такое увидишь!       Столь неожиданный и прямой ответ удивил всех. Однако Глаша, которая шла, будто гимназистка, аккуратно и ровно села на диванчик, заставила многих обсуждать, что это не муж привел жену, а брат пожелал развлечь сестру.       Глаша огляделась вокруг — немногочисленные женщины были одеты куда ярче и даже в некотором смысле вульгарно. Нет, Глаша не была против увидеть кого-то в платье без рукавов на приеме, но в подобном месте, по мнению девушки, нужно было одеться так, чтобы никто не спутал посетительницу с обитательницей кабаре.       — Глаша, пить, курить будешь? — спросил Никита, взяв папиросу.       — Пить и курить я буду там, где никто не посмеет спутать меня с проституткой, — ответила Глаша. — А здесь не положено. Во всяком случае, благородным леди.       Девушка хихикнула. Кто-то вдалеке обсуждал, что, возможно, кабаре придумало новый номер с подсадной девушкой, которая сперва сидит, прилично одетая, а потом выбежит и будет танцевать вместе с остальными барышнями. Глаша чуть волновалась, а потом, когда увидела танцовщиц, и вовсе опешила.       Одна из девушек была в набедренной повязке, едва доходящей до середины бедра, и бюстгальтере, по-видимому, изображала египтянку, еще одна танцовщица была в корсете, чулках и юбке до колен. Но когда появилась девушка в бюстгальтере и «каком-то ужасе вместо панталон», Глаша и вовсе растерялась.       Позже начали появляться и вовсе «бесстыдницы с открытыми до середины ягодицами», зато с украшениями из перьев на голове, руках, каких-то накидках на плечах.       Более-менее Глаша выдохнула, когда начали танцевать канкан. Казалось, сейчас девушки были наряжены так, как этого и ожидала Глаша: пошловато, но забавно. Широкие юбки с разрезами, чулки, перья на голове, глубокое, но на грани приличия декольте… Однако в какой-то момент поняв, что под юбками не было нижнего белья, Глаша растерялась.       По-видимому, «приличная» программа, которую Глаша не могла назвать приличной, подошла к концу.       — Месье, вы с супругой, позвольте посоветовать вам уйти, — сказал кто-то.       Никита, догадавшись, что сейчас будет иная часть программы с выбором проституток, позвал опешившую Глашу к выходу.       — Никита, сейчас, — сказала Глаша.       Никита увидел, как Глаша помчалась куда-то и начала кричать:       — Да вы там ебанулись, что ли? Вы, суки, сучье отродье, как женщин не уважаете! Это ведь чьи-то дочери, чьи-то матери, сестры! Да, еби вас в рот, кто запрещает танцевать все то же самое пристойно одетыми? Да, еби вас в рот, вам денег жалко пошить панталоны под те самые платья? Да еб твою мать, что это за гнездо разврата! Да, еб твою мать, как вас полиция терпит!       Слушать французскую речь с не таким уж и большим количеством ошибок, но перемежаемую матами на чистейшем русском языке было забавно.       — Никита, пойдем! — прибежала Глаша, не успел молодой человек хоть как-то среагировать. — Он, этот пидор, этот долбоеб, говорит, что полиция обо всем знает и все им разрешает! Да правильно, эти бедные девочки потом обслуживают полицию, вот та и закрывает на все глаза!       Всю дорогу до гостиницы Никита, как мог, успокаивал Глашу, пытался извиняться, в ответ слышал неизменное, что «не он виноват, а они, бляди» и «он тоже не знал, что здесь будет такое блядство».       Никита и вправду не знал про «такое блядство», полагая, что все наряды будут в стиле канкановых, только с панталонами. Представление не то, чтобы понравилось — все же, налет пошлости оставался, но явно не вызывало такого возмущения, как у Глаши.       «Милая мама!       Да в этой блядской Франции всех надо нахуй поперевешать! И первого — это ебаного президента, еби его в рот мать!»       Филатов пробежался по еще трем строчкам чистейшего отборнейшего мата.       — Вот какого черта про нее шутят «мадемуазель Филатова»? — возмутился мужчина. — Только фамилию позорят!       «Да когда тебя этот долбоеб, этот конь племенной, этот похотливый скот выебал прямо на столе, ты и то в панталонах была!»       — Интересно, ей хоть что-нибудь будет от матери за такие письма? — полюбопытствовал Филатов.       — А что не так? — спросил кто-то.       — Комментировать развратную жизнь матери — это вряд ли то занятие, которое позволено благовоспитанной леди, — сказал Филатов. — Хотя, разумеется, здесь ни о какой благовоспитанной леди, речь не идет. Ни одной, ни второй.       — Так Гусельникова хотя бы в панталонах в этот день была? — от этого вопроса хотелось немедленно ударить в лоб, однако Филатов с трудом сдержался:       — И откуда мне знать? Здесь речь идет о Гусельниковой, каком-то нехорошем господине и столе. Как известно, Мария Гусельникова не практиковала целомудренный образ жизни на определенном этапе своей биографии.       — А я уж подумал, что будет еще одно уголовное дело за оскорбление отца, — раздалось в ответ.       — Речь идет о каком-то неизвестном господине — пусть он и задается вопросами своей оскорбленной чести, — ответил Филатов, хоть и вспомнил, что однажды, не так уж и давно, Мария Гусельникова и вправду побывала на его столе. Но явно не лет двадцать назад — тогда речь шла о номерах.       Получить вызов в жандармерию было и ожидаемо, и неожиданно — все-таки, прошло некоторое время с момента прибытия первого письма.       — Мария Николаевна, — произнес Филатов. — Понимаю, ваш образ жизни далек от идеала и даже просто благопристойного, но дочь вы не воспитали.       — И в чем же это выражается? — Машунька решила изобразить удивление.       — Читайте, Мария Николаевна, — Филатов протянул женщине письмо.       Машунька взяла конверт, почувствовала, как дрожат руки.       — Да, мы были вынуждены вскрыть это письмо, — произнес Филатов. — Но вам не стоит переживать из-за этого. Переживать можно из-за недостаточного воспитания дочери.       Восемь строчек угроз непристойного характера, прямо как тогда, сказанные при Софи, относительно царя, канавы и черенка от лопаты, правда, в сторону президента Франции.       — Российские законы не нарушены, — кое-как собравшись с мыслями, произнесла Машунька.       — Читайте дальше, — продолжил Филатов.       Почти целый лист размышлений о том, что Французская революция была проведена зря и положение простых людей ничуть не улучшилось.       — Осуждение революции — что в этом плохого? — Машунька уже разволновалась.       «Да, мама, всех этих уродов, пидарасов, долбоебов, хуесосов по типу Филатова надо взять и упиздовать в эту ебаную Францию, там им самое место!»       Машунька невольно отметила ошибку в слове «пидорас» и спросила:       — Что от меня нужно?       — От вас, Мария Николаевна, нужно, чтобы вы не удивлялись, когда Аглая Богдановна будет осуждена за оскорбление своего родителя, — ответил Филатов.       — Эта песня хороша, начинай сначала! — не выдержала Машунька. — Родителем суд не признает, оскорбления жандармерии нет, оскорбления частных лиц решаются в порядке гражданского судопроизводства.       — Посмотрим, какое письмо придет следующим, — произнес Филатов. — Осторожности все меньше и меньше. Забирайте свой экземпляр, Мария Николаевна, в жандармерии останется копия, я не гордый.       «Глашка, вот же дура ты, не могла на словах потом сказать!» — выходя из жандармерии, подумала Машунька.