Часть 19. Адвокатесса

      На фоне фактически полного игнорирования дел что гимназии, что приюта, что мануфактуры, которой она уж точно не занималась, Зое стало в некотором смысле скучно. Конечно, с детьми всегда находились занятия, но идти дальше, самосовершенствоваться…       Уже готовясь спросить супруга, нет ли каких-то достойных политических дел или интересных уголовных, Зоя случайно встретила кого, чье имя даже не помнила, с кафедры университета.       Зоя помнила, что на кафедре каких-то дружеских или хотя бы партнерских отношений не сложилось — ей было просто не до этого. Однако сцепиться на пять минут языками, узнать, что, оказывается, есть «мерзавка, которая смеет надеяться на бесплатную консультацию для бедных, хотя сама не бедная», согласиться ее проконсультировать…       — Знаете же хохму, Зоя Михайловна? — спросил собеседник. — Убил один ирод родителей, а на суде просит у присяжных снисхождения — он же теперь сирота!       — Чего только в жизни не бывает… — задумчиво произнесла Зоя, так и не вспомнив имя и отчество того, с кем она говорит.       На следующий день Зоя встретилась в здании, где консультировали бедных, с барышней лет двадцати. Помня о Катерине и стараясь напоминать себе, что далеко не всегда подзащитные говорят чистейшую правду, не желая до конца доверять адвокату, Зоя приготовилась слушать.       — А присяжный поверенный где? — барышня спросила в коридор.       — Тебе этой много, — раздалось в ответ.       — Не хотят помогать, — вздохнула барышня. — Но ведь я, по сути, теперь без гроша за душой. Если я вернусь из ссылки, а они явно надеются, что я оттуда не вернусь, выйду там замуж, останусь навсегда, то, быть может, вообще бесприданницей буду.       — Рассказывайте с начала, я слушаю, — Зоя начала немного терять терпение.       — Мадемуазель, простите, а вы кто? — спросила собеседница.       — Адвокатесса твоя, — выругалась Зоя. — Возможно, буду ей. Если не доведешь и если я не уйду.       — Вы шутите! — барышня воскликнула то ли адресуя свое недоумение Зое, то ли кому-то другому.       — Больше никто твое дело не возьмет, — раздалось из коридора. — Ты не бедная, ты вписана в паспорт отца, а отец твой — господин вполне уважаемый.       На словах о том, что можно быть вписанной в чей-то паспорт Зоя слегка остыла — захотелось помочь той, у которого даже своего паспорта нет.       — Мадемуазель, вам рассказывать? — спросила барышня.       — Да, — ответила Зоя. — Только не мадемуазель уже много как лет. Зоя Михайловна.       — Мадам, простите, — барышня немного смутилась. — Вы как ровесница выглядите.       Выслушав еще несколько извинений и узнав, что собеседницу зовут Лариса, Зоя приготовилась слушать рассказ.       — Зоя Михайловна, меня обвиняют в личной обиде действием, — начала девушка. — Иначе говоря, когда меня папенька начал упрекать в недостойном образе жизни, я его ударила по лицу. Вот и все, в целом.       — Это детско-родительские отношения, — Зоя не поверила своим ушам. — Это отношения между подросшими детьми и родителями. Вы, Лариса, извиняться, что ли, не умеете?       — Папенька не принял мои извинения, — ответила Лариса. — Он пожелал возбуждения дела.       — Вы не рассказали всю правду, — сказала Зоя, буквально чувствуя это. — Это каким извергом надо быть, чтобы требовать ссылки за подобное? Да, как говорится, отодрать так, чтобы неделю не сесть, и забыть. И то много будет.       По лицу Ларисы потекли слезы.       — Рассказывайте правду, — сказала Зоя.       — Я рассказала все, что должна была рассказать, — ответила Лариса.       — Не верю, — произнесла Зоя. — Или рассказывайте то, что предшествовало сему событию, или объясняйте, почему сейчас плачете.       — Он меня порол за все… — прошептала Лариса. — За все! Не так посмотрела, не туда прошла. Поэтому, Зоя Михайловна, когда вы сказали… — слова застряли в горле. — То, что сказали… Я неделю не садилась за запоздалое пожелание доброго утра или спокойной ночи.       Зое было достаточно этих слов, чтобы расплакаться самой. С трудом сдерживаясь, молодая женщина произнесла:       — Сперва в процессуальной форме предлагаете попросить прощения. В суде это зачтется, будем надеяться. Если не поможет… Свидетели, как я понимаю, вашим действиям есть?       — Есть, — ответила Лариса.       К немалому удивлению Зои потерпевший согласился выслушать извинения Ларисы.       — Папенька, я прошу у вас прощения за нанесенную обиду действием и надеюсь на милосердие, — произнесла она.       — Хорошо, — явно нехотя ответил мужчина. — Это дело давайте закроем. Однако что касается кражи, мои слова остаются в силе.       — Прошу разрешения переговорить с подзащитной наедине, — сказала Зоя.       Выходя в коридор, молодая женщина, казалось, услышала усмешку, а потом и разговор:       — Птица того же полета?       — Почему? До этого полета еще долететь надо. Жена прокурора, мать, благотворительница, есть даже парочка выигранных дел.       — Женщина же не может быть присяжным поверенным.       — А будто вам есть разница, какого пола плохонький адвокат будет заниматься этим делом без оплаты.       — Лариса, — резковато сказала Зоя. — За каким чертом вы мне не рассказали всю правду? Что еще за кража? Какие слова?       — Мне было стыдно говорить о таком… — Лариса опустила глаза.       — Лариса, — Зоя взяла собеседницу за руку. — Кому из нас помощь нужна? Так-то я свое предназначение выполнила. Мне обещали какие-то гроши за вашу проблему — мне их и оплатят! Вы о чем говорили? О личной обиде. Ваш папенька личную обиду простил. Дальше уже, извините, не мое поле деятельности.       — Я… — прошептала Лариса. — Я влюбилась в одного человека. Не того сословия. И даже не разночинца, хотя папенька и разночинцев бы не потерпел. Он был должен кому-то деньги, умолял помочь, говорил, что все отработает и вернет. Я вынесла ему деньги. А он… Он пропал… Он, — Лариса заплакала, — он никогда не вернется!       — Что сказал ваш отец? — спросила Зоя.       — Мой отец сказал, что я должна или вернуть эти деньги, пойдя зарабатывать их туда, куда возьмут, или отсидеть взаперти столько, пока он не будет удовлетворен, — ответила Лариса. — А я его знаю! Пока не будет удовлетворен — это и месяц, и больше!       — Сколько денег вы ему должны? — продолжила Зоя.       — Двадцать пять рублей, — вздохнула Лариса.       — Я придумаю вам работу на двадцать пять рублей за месяц, — ответила Зоя. — Идите и говорите, что отработаете долг. Я к тем, кто трудится на меня, отношусь уважительно, мыть полы с утра до ночи не будете.       — Я не пойду работать, — сказала Лариса.       — Вы настолько хотите в ссылку? — Зоя не поверила своим ушам. — Или вы будете упирать на то, что раз из дома, то это не кража? А где уверенность, что суд согласится с вашей позицией? Да вам с этим человеком еще жить под одной крышей и на его обеспечении, вы же, я вижу, уходить из дома на полное обеспечение себя что-то не желаете!       — Да что вы можете знать обо мне? — возмутилась Лариса. — Что вы можете знать обо мне? Как я сидела по месяцу на хлебе и воде за какую-то ерунду! Как меня сперва до полусмерти избивали, а на следующий день велели мило улыбаться гостям и непринужденно с ними танцевать!       — Когда мне подобное надоело, я взяла и распрощалась с этим прошлым, — ответила Зоя. — И уроки давать пришлось, и на одной капусте со свекровкой сидели.       — Вот видите, — сразу же отреагировала Лариса. — У вас был и муж, и свекровь. Вы были не одна!       — У меня был муж в централе и двое детей, — сказала Зоя. — А потом у меня был муж в могиле, свекровка замужем и трое детей!       — Да что ты можешь знать о жизни, жена прокурорская, в тени мужа прячешься! — выругалась Лариса.       Не помня себя от возмущения, Зоя одной рукой схватила Ларису за волосы, а второй сняла с пояса ремень.       Размахивая, куда придется, и попадая время от времени то по Ларисе, то по своим ногам, Зоя практически кричала:       — Ты у меня сейчас пойдешь перед отцом извиняться! Тварь малодушная! Или живи одна, создавай свое светлое будущее, борись за него, или забейся под лавку, трусливо скули оттуда и плачь в кулачок! Нашлась мне тут, издеваться над светлой памятью моего Володечки, портить то, сколько я за него отстрадала!       — Не надо, не ходите, пусть она увидит, что и адвокатессе точно так же не нужна, как и не была нужна этим присяжным поверенным, — сказал отец.       — Я с четырнадцати лет всем доказывала, что имею право считаться человеком, а не второсортным отбросом! — кричала Зоя. — У меня брат окончил учиться и меня перестали учить, потому что я девочка! Мне плохо жилось дома, так я свой дом создала, чтобы ни от кого не зависеть! А она чего хочет? Воровка мне нашлась! Руки она свои распускает, было бы за что! Да если бы, не приведи Господь, моя дочь такое себе позволила, она бы месяц не села!       — Госпожа Филатова, прошу вас без рукоприкладства, — сказал следователь. — Вы пока что в жандармерии не служите.       Зоя в момент остановилась. Отпустила Ларису, которая спешно отбежала чуть в сторону, попыталась запихнуть ремень в карман, промолчала какое-то время.       — Извольте шутить смешнее, а то как-то даже улыбнуться не хочется, — спустя пару минут сказала Зоя.       Примирение подписали быстро. Лариса, принципиально отвернувшись, прошла на улицу. Отец Ларисы, посмотрев на взлохмаченную Зою, достал из кармана два рубля, положил на стол и сказал:       — За квалифицированную юридическую помощь.       — Сам тоже не без греха, — ответила Зоя, хоть и понимала, что не исключено, если какую-то долю своей слезливой истории Лариса выдумала.       О своей неудавшейся юридической практике Зоя не стала рассказывать супругу — а зачем? Однако на следующий день, придя на службу, Александр Васильевич услышал красочный пересказ похождений Зои, да еще и с оценочными суждениями.       — Зоя Михайловна сделала то, относительно чего чесались руки у господина Ханченко, — практически все пересказывали одно и то же. — Она же как начала? С того, что деньги украла, двадцать пять, что ли, рублей. Что разругалась с родителями и, так как у нее нет своего дохода, вполне может считаться бедной, следовательно, ей положена бесплатная помощь. А Зое Михайловне начала рассказ иначе, а она потом правду-то узнала…       — Зоя Михайловна могла бы руки не распускать, — прокомментировал Александр Васильевич Роману Генриховичу.       Эта же мысль была озвучена вечером и Зое.       — Возможно, я была не до конца права, — подумав, сказала молодая женщина. — Но, если так разобраться, что это за постановка вопроса? Почему она не могла мне рассказать всю правду?       — Далеко не каждый подзащитный будет рассказывать адвокату всю правду, — ответил Александр Васильевич. — А здесь ведь такое дело, за которое адвокату копейки заплатят, он вполне может найти предлог, чтобы отказаться. И денег толком не получить, и аморальность деяний подозреваемой в целом.       — Саша, но если вдруг будут дела, которые достойны, те люди, которым стоит помогать, ты же скажешь об этом мне? — спросила Зоя.       — Да, — произнес Александр Васильевич.