Часть 29. После приема

      Случай на приеме обсуждали все. Наверное, даже большее количество народа, чем ожидал Филатов. Но, к его огорчению, далеко не в том ключе, как хотелось.       «Идиот, понаделал внебрачных детей, так хотя бы молчал», — именно эта фраза была самой популярной. На втором месте было: «Ей, как там ее там, уже все равно, а выставить напоказ всю грязь…»       Елена Филипповна, разумеется, тоже высказала свое мнение — не постеснялась сказать супругу, что он неправ и не стоит обращать столь пристальное внимание на тех, кто ему и без того чужой человек. Елизавета Георгиевна на удивление промолчала — видать, тоже полагала, что так называемая внучка перешла все разумные границы.       За Глашей пришли прямо в больницу.       — Аглая Дмитриевна, пойдемте, — произнес неизвестный ей человек.       Чувствуя, что на этот раз ее дела уж точно плохи, Глаша ничего не сказала и молча отправилась вместе с этими людьми.       Придя в суд, девушка немало изумилась.       — А почему сразу в суд? — растерявшись, спросила Глаша.       — А хотела в жандармерию, чтобы сослали административным порядком? — раздалось в ответ.       — Я вообще ничего не хотела, — произнесла Глаша.       Девушка уже понадеялась, что ее быстро оштрафуют, примерно как за неявку на вызов к больной, однако, увидев Александра Васильевича, Глаша поняла, что это будет еще одно судебное заседание, только в очень сжатые сроки подготовленное.       — Отношения Аглаи Дмитриевны с Дмитрием Геннадьевичем всегда были непростыми, — начал Александр Васильевич. — Искать виновного не вижу смысла, тем более, что разбирается обида непристойными словами в многолюдном собрании. Поэтому, исходя из вышеизложенного, прошу суд обязать Аглаю Дмитриевну принести извинения Дмитрию Геннадьевичу, после чего отдать ее для воспитания матери.       — И замужняя, и черт знает сколько раз судимая, и отдать для воспитания матери! — не выдержал Филатов.       — Дмитрий Геннадьевич, не просто же так она шла по улице и решила все это вам высказать, — ответил Александр Васильевич.       Глаша ничего не стала говорить. Варнецкий, вскоре вернувшись, огласил приговор: отдать для воспитания матери. Пока кто-то ходил за Машунькой, Глаша прямо в суде озвучивала вымученные извинения.       — Приношу свои извинения, Дмитрий Геннадьевич, за то, что послала вас нахуй, — говорила Глаша. — За фразу о подзаборной твари. За обещания в скором времени гореть в аду. За предсказания про истекание кровью…       — Аглая Дмитриевна, можно без детализации, — ответил Александр Васильевич.       — Хорошо, — сказала Глаша. — Приношу свои извинения за то, что послала господина Филатова нахуй.       Машунька вошла в зал суда на последней фразе. Услышав слова Глаши, немало испугалась.       — Мария Николаевна, объясните барышне, что она скоро перестанет быть несовершеннолетней, а без несовершеннолетия ее слова — это от трех до шести месяцев тюрьмы, — произнес Александр Васильевич.       — Разумеется, — сказала Машунька.       Машунька вывела Глашу из здания суда, немного отошла, спросила:       — Кроме извинений и того, что отдали матери, сколько денег платить? Платить будешь сама, мне уже вот здесь, — женщина показала на горло, — все твои выходки про Филатова.       — Ничего, — ответила Глаша. — Видать, этот идиот всех настолько довел, что они рады дело как можно быстрее закрыть.       — 315-я или 2014-я? — спросила Машунька. — За служителя полиции или за просто оскорбление?       — Просто оскорбление, — сказала Глаша.       С Никитой, разумеется, пришлось поругаться. Понимать, что это Филатов во всем виноват, а она ответила единственно верным образом, молодой человек не хотел.       — Этот идиот себя опозорил! — возмущалась Глаша. — Он себя последним юродивым выставил! А ты что начинаешь? Что и нас с тобой оскорбили?       — Они же долго будут все это полоскать, — ответил Никита. — Пока все успокоится… А я учительствую, не каждый захочет, чтобы к ним в дом приходил не пойми кто.       — Ты еще посмей сейчас сказать, что для фельдшерицы судимости — это дополнительные радости и слава, — выругалась Глаша.       — За избавление от беременности — не исключено, — произнес Никита.       — И за якобы оскорбления, а на самом деле обыденные слова, — сказала Глаша. — Значит, в карман за словом не полезет. Не смешно ли, Никита? Никому все это на пользу не пойдет, но что поделать…       Однако узнав, что над Филатовым подшучивают все, кто только может, Глаша немного обрадовалась.       — Обладатель попранной дворянской чести, — сказал кто-то. — А надо было всего лишь внебрачных детей не допускать.       Что-то подобное сказало и начальство. Фраза, что о своих недостатках не стоит распространяться и выпячивать их, будто достоинства, была слишком обидной.       — Вот зря вы, Дмитрий Геннадьевич, лишний раз всем напомнили, что у вас внебрачная дочь есть, — услышал Филатов. — Вас же за нее будут склонять.       — Я официально заявил, что эта женщина мне нынче никто, — ответил мужчина.       — Она и без того вам никто, — раздалось в ответ. — Как вы выразились, эта женщина имела право взять вашу фамилию, но уже и этого не может — замужем, взяла от вас отчество, да даже дворянство у нее теперь было бы по мужу! Вы всего лишь не так долго платили ее матери содержание, на этом история окончена. Зачем было снова ее ворошить? Только себя дураком выставили!       — Виноват, больше не буду, — сказал Филатов.       К счастью и на удивление Филатова его поддерживала Софи.       — Димушка, не переживай, — говорила девушка. — Ты поступил правильно, сказав, что эта девица не относится к нашей семье. Сколько ты был должен ее матери, ты все заплатил, но вот этот ужас, этот позор, это бесчестье — оно к нам не относится! Пусть муж мадемуазель воспитывает, если сможет, если ему это удастся. Я буду только рада, если хотя бы ему удастся спасти заблудшую душу.       — Да ничего ей, Софи, не поможет, — ответил Филатов. — Поэтому открестились — и довольно. Пусть живет, как хочет, не наше дело.