Часть 28. Прием

      Никита не ругал ее за сплетни, которые не обсасывал только ленивый. Понимал, что никто не виноват в том, что любители почесать языком обязательно припомнят и беременную мать. В том, что Машунька беременна от Филатова, не сомневался, похоже, никто. Однако понять, почему Глаша решилась на такое бесчестье, не удавалось.       — А если бы тебя и вправду выпороли? — спросил Никита.       — Значит, я бы полежала недельку, а ты угощал меня самыми вкусными блюдами, за которыми пришлось бы бегать в кулинарию, — ответила Глаша.       — Так легко опозорилась бы? — удивился Никита. — А как же честь, которая дороже жизни?       — А так тратить месяц или два жизни на тюрьму, — сказала Глаша. — Согласна, в чем-то я виновата, но уж явно не настолько, чтобы выбросить из своей биографии даже месяц.       — А так ты меня опозорила, — произнес Никита. — Надеюсь, до деревни слухи уж точно не дойдут, а то маменьку удар хватит.       — Кататься на угнанной лошади — это естественно, а жена, даже не ты, которая несколько оступилась — это конец жизни, — ответила Глаша.       — Про гусарские кутежи когда-нибудь слышала? — спросил Никита. — Кататься на лошади — это как раз что-то подобное. Никто не пострадал, все довольны, даже лошадь, даже хозяин. Ведь лошадь к нему вернулась. А здесь наша семейная честь затронута, дворянская честь.       — Хорошо, будут тебе все дворянские предрассудки! — выругалась Глаша. — Все дворянские предрассудки!       — Так, Глаша, раз у нас с деньгами не так гладко, как можно было бы мечтать, остается только дворянскую честь хранить, — сказал Никита.       — Никитушка, я тебя как-нибудь сведу со своими бабушкой и дедушкой — они, я не сомневаюсь, оценят твои рассуждения, ты непременно станешь их любимым внуком, — произнесла Глаша. — Дочь — развратница, внучка — уголовница, так хотя бы Никитушка по сердцу придется.       Этим же вечером, когда Никита поцеловал жену, планируя и продолжение, Глаша ответила:       — Никитушка, плотская страсть — это грязь, мерзость, надругательство над душой. Мы, грешники, деток как-то не хотим, поэтому не стоит идти на поводу у своих страстей, а надо смиряться, смирять грешную плоть и, пока не поймем, что семья должна дать миру новые души, воздерживаться от излишнего. А, чтобы не провоцировать друг друга, тебе не стоит видеть меня иначе, нежели пристойно одетой.       Никита растерялся. Глаша чуть подождала и продолжила уже обычным, не миссионерским тоном:       — Я же терплю, понимаю, что тебе хочется. Отношусь как к необходимости. А он трагедию устроил, когда жену взяли и опозорили. Не его же позорили, не он же торговался.       — Малосравнимо, — ответил Никита. — Ложе супругов непорочно, пороть дворян Уложение не разрешает.       — Непорочно, вот только высшая степень — это отказываться от лишнего, оказываясь вместе только для рождения детей, — сказала Глаша.       Казалось, ситуация более-менее затихла. Однако Филатов, узнав об очередной проверке в тюрьме и, сопоставив это с фактами про «там на спине синяки были, но явно не в таком количестве», сказал Николаю:       — И как ее муж до сих пор из дома не выгнал?       — Муж пока что живет в доме тещи примаком, — ответил Николай.       — И как же муж до сих пор не бросил эту блядскую семейку? — спросил Филатов. — Семейку блядей. Потомственная блядь во втором поколении. Не противно ли подбирать объедки за кем-то?       — Так, Дмитрий Геннадьевич, ваша дворянская честь опозорена, — прокомментировал Николай. — Ее дворянство по отцу же, не по матери.       — Вот сколько времени приходится тратить на вопросы, которыми должна заниматься полиция, а не жандармерия! — выругался Филатов. — Нет, сам не поеду, пусть она сама приходит.       Глаша получила записку с требованием немедленно явиться в жандармерию. Номер кабинета девушке ни о чем не говорил, однако не идти Глаша посчитала невозможным — мало ли, что от нее надо, не придет — за ней приедут.       Девушка пришла в жандармерию, вошла в нужный кабинет… Увидев Филатова и Николая, остолбенела.       — Развратная женщина, навязанная мне судом в дочери, — произнес Филатов. — Как у вас совести хватило семейную честь поганить? Второй раз.       — Третий, — ответила Глаша. — Первый раз по вашей милости, Дмитрий Геннадьевич, меня в полицейском участке за лошадь выпороли.       — Тогда вы были мещанкой, поэтому позорили свою мать, — сказал Филатов. — Мне плевать, что говорил ваш муж по этому поводу, но вы и меня опозорили!       — Так отрекитесь от меня, — произнесла Глаша. — Публично отрекитесь. И я уж точно буду вам морально никто.       — Для начала откупиться надо, — ответил Филатов.       Глаша, услышав подобное, со всей дури ударила Филатова по лицу. Буквально в следующее мгновение девушка уже стояла, уложенная лицом в стол.       — За кровосмешение в Сибирь ссылают, — кое-как сказала Глаша.       — В тюрьму в Сибири отправляют, — прокомментировал Николай.       Филатов отпустил Глашу, слегка растерянно произнес:       — В кого же такие блядские наклонности? В мать, не иначе. Я о такой мерзости не говорил! Вон, Николай Лукич вам по крови никто. Отдайте ему долги — он мне как-нибудь вернет.       — Да пошел ты! — выругалась Глаша и вышла на улицу.       Практически весь оставшийся день Глаша переживала, что ее обязательно заберут в полицию за последнюю фразу. Старалась отбросить от себя ненужные мысли, пыталась погрузиться в работу или учебу. Но на учебе это получалось хуже — да, ее, вроде бы, восстановили в числе вольнослушательниц, но какой-то постоянный негатив, вроде «резать научилась — правильно оперировать еще нет» присутствовал.       На следующий день в почтовом ящике появилось приглашение на прием к Сарвикову. В нарушение всех правил света, на завтра. Глаша, не понимая, откуда она помнит такую фамилию, прочитала, что приглашена и она, и Никита, и Машунька.       — Глаша, ты же уже не молодая жена, езжайте с Марией Николаевной, — у Никиты на этот день были запланированы уроки, кроме того, к светским мероприятиям он был равнодушен.       — Мария Николаевна в положении, — ответила Глаша. — Поехали. Пожрем досыта, напьемся хорошего винца.       — Глаша, у меня уроки, — сказал Никита. — У меня нет достойного костюма. Да и вообще, вот так, на завтра, на приемы не приглашают. Не хочешь — не ходи.       — Нет, Никита, тогда плевать на все — поеду одна, — произнесла Глаша.       Машунька, вспомнив, что знает Сарвикова по жандармерии, сперва пыталась отговорить дочь от поездки, а потом, поняв, что это бесполезно, решила сопровождать Глашу, чтобы предостеречь от возможных глупостей. В том, что их приглашают не просто так, женщина не сомневалась.       Глаша, придя на прием, первым делом досыта наелась. Тем более, что было много таких блюд, которые «в обычной жизни» ей встречались достаточно редко: заливное, пироги с семгой.       Следующим шагом было и выпить, и потанцевать. Замужняя — с кольцом на пальце же — и одетая в «очень девичье» — сшитое задолго до замужества и неуместное своим «слишком нежным» цветом и явно устаревшим фасоном — платье Глаша не была слишком желанной партнершей для танцев, однако ее время от времени приглашали. Но чаще спрашивали друг друга, кто это за барышня, получая в ответ хохмочку про «дочь Дмитрия Гусельникова».       Филатов терпеливо ждал, пока Глаша напьется — хотел посмотреть более яркую реакцию, нежели на трезвую голову. Однако Глаша упорно не желала напиваться, ограничившись двумя бокалами. Или больше — точно сосчитать не получилось. Решив, что пришло оптимальное время, мужчина произнес:       — Дамы и господа, я бы хотел сделать небольшое объявление. В этом зале присутствует женщина, которую не приглашают в приличные дома. Да что там говорить, я с трудом убедил Евгения Викторовича пригласить ее сюда, поэтому в чем-то беру на себя за это вину. Но мне было очень важно сказать это в присутствии большого количества достопочтенных господ. Аглая Богдановна Гусельникова, позже ставшая Аглаей Дмитриевной Гусельниковой, а позже и Аглаей Дмитриевной Труфановой, родившаяся мещанкой, была воспитана матерью полностью в мещанских традициях. Как говорил господин Асадчий, для полноты образа беспризорницы ей не хватает только что пойманного голубя в одной руке и сковородки в другой. Аглаю Богдановну, да, тогда еще Богдановну, пороли в полицейском участке за попытку конокрадства. Да, можно сказать, что не за попытку конокрадства, а за нарушение общественного порядка, но это не столь важно. Мать Аглаи Богдановны, Мария Николаевна Гусельникова, поступилась вырванным из горла справедливости дворянским сословием дочери и, после ее очередной судимости, убедила служителей тюрьмы в том, что Аглая Дмитриевна, уже Дмитриевна, родилась мещанкой. Кратковременный арест Аглае Дмитриевне заменили розгами. Моей дворянской чести был нанесен огромнейший удар, но я, в лучших традициях христианской морали, простил неумную женщину. Но Аглая Дмитриевна, воспитанная мещанкой, так и не поняла, как должна вести себя благородная дама дворянского сословия. Она снова объявила в тюрьме, что рождена мещанкой, и ей снова заменили кратковременный арест розгами. Я не столь благодетелен и благочестив, как святые, мне, грешному, до них слишком далеко. И я не намерен смотреть на то, как моя дворянская честь постоянно попирается. Быть может, мужу Аглаи Дмитриевни безразлично, что творит его жена, но мне — нет, не безразлично. Поэтому я публично отрекаюсь от этой женщины и уже обоснованно объявляю, что она мне не дочь.       Глаше показалось, что все смотрят на нее. Как минимум, те, кто знал, как она выглядит.       — И что я потеряла? — произнесла Глаша. — Да мне даже наследства от тебя не полагалось, потому что законы такие! Поэтому, господа, я счастлива слышать, что этот мужчина мне никто. Как говорится, могу и матом послать и никто не посмеет сказать, что я отца оскорбила. Поэтому, я обращаюсь к Филатову Дмитрию Геннадьевичу, пошел ты нахуй, тварь подзаборная, гореть тебе в аду, да еще и очень скоро, как я когда-то сказала, кровью будешь истекать, пока не подохнешь, будто собака под забором, когда тебе какой-то добрый и светлый человек бомбу в карету бросит. Но нет, бомбу тебе в карету никто не бросит, потому что несчастная лошадка может испугаться и бедный кучер еще пострадает. Застрелят тебя, тварь, застрелят! Причем очень скоро.       — Аглая, — Сарвиков хотел добавить «Дмитриевна», но не смог. — Госпожа Труфанова, я прошу вас покинуть этот прием.       — С вашего позволения, — Глаша подошла к ближайшему столу и взяла закрытую бутылку, как выяснилось, шампанского, — заберу и помяну свои ебаные отношения с этим человеком, которого мне навязали в отцы. Но, слава Богу, теперь этот мужчина мне никто.       Глаша вышла на улицу. Подождала Машуньку, которая тоже явно должна была выйти.       — Тебе, видать, настолько свобода надоела, что за решетку хочется, — сразу же сказала Машунька, вскоре подойдя к Глаше. — При свидетелях оскорбить и угрожать смертью — Глаша, да неужели я тебя за этого мужчину била мало! Да не пригласят тебя никогда в жизни больше в приличное общество — и черт с ним, но в тюрьму-то уж точно на этот раз посадят! Или опять будешь Никиту позорить и деньги платить?       — Плевать, — выругалась Глаша и начала искать взором извозчика.