Часть 32. Голубь и крыса

      Какое-то подобие статистики по выпускницам гимназии Зои подсчитывалось в жандармерии.       — Значит, из судимых крамольщиц есть Гусельникова, она же Труфанова, и Варнецкая, — говорил Дмитрий. — Из несудимых крамольщиц… Александру Геллер в расчет берем?       — Она же ничего не сделала, — ответил кто-то. — Или потому что у нее мать — крамольщица?       — Да, потому что мать — крамольщица, потому что их первая классная дама говорила, что у мадемуазельки есть неправильные мысли, да просто потому что всегда так: первый ребенок — это надежда и опора родителей. Особенно если это ребенок от первого мужа — от Владимира Геллера, — сказал Дмитрий.       — Пусть совершит что-нибудь — тогда запишем, — раздалось в ответ.       — Ваше высокопревосходительство, — начал отчет Дмитрий. — В гимназии Геллер или Чернышевой либо из выпускниц есть крамольщица Гусельникова, крамольщица Варнецкая, обе судимые. Скажем так, из потенциально неблагонадежных есть курсистка Ульяна. Да, ее так и называют все вокруг — «курсистка Ульяна». Фамилия есть в отчете, но по фамилии ее никто не знает. Фиктивно замужем за еще одним курсистом, пока что еще ничего не сделала неблагонадежного, но образ жизни неправильный. Вместо дома и детей, или вместо приемов, или хотя бы вместо простого служения попытки призрения в самых, скажем так, отвратных местах города и не только. Но не в холерном бараке — только среди здоровых людей. Живут на частные уроки, которые они дают с мужем, плюс проценты с приданого, которое лежит на вкладе в банке.       — Вы бы еще сюда Александру Геллер вписали, — прокомментировал генерал. — Точно так же родня не очень, а сама еще вообще ничего не сделала.       Дмитрий промолчал, после чего начал отчет уже по министерской гимназии.       — Как можно сделать вывод, — подытожил он, — в министерской гимназии ситуаций куда больше. Но, учитывая политику госпожи Геллер-Чернышевой, можно сделать вывод, что слишком многое не становится достоянием общественности. Да, и из министерских гимназий девиц просто молча исключают, но госпожа Геллер-Чернышева не раз говорила, что своих девочек может исключить только за обвинительный приговор, предполагающий невозможность посещения уроков.       — Вы прямо как свой тезка — господин Филатов, — не выдержал генерал. — Ситуация в гимназии госпожи Геллер удовлетворительная, пусть занимается своей богадельней дальше.       Зоя вернулась домой. Умом молодая женщина понимала, что поступает неправильно: дела приюта фактически свешены на воспитательниц, она даже не поинтересовалась, что там творится. Да, по документам все в порядке, внезапная проверка перед временем обеда показала, что то, что находится на плите, вполне совпадает с тем, что прописано в документах, но мысль, что она этих детей только кормит, не отпускала.       Немного отдохнув, Зоя пошла в приют. Да, все в порядке: еда та, которая и должна быть, дети чем-то заняты, но все равно что-то не так.       — Нюрка подрастет, годок пройдет — уже сможет сама младших нянчить, — прокомментировала воспитательница.       — Да сколько там им с братом… — Зоя задумалась. — Четыре и пять? В нормальных семьях уже начинают учить читать-писать.       — В нормальных семьях детей сами воспитывают, — прокомментировала воспитательница.       — Геллер попрошу, — больше на автомате сказала Зоя — по ее мнению, Геллер как раз была той, которая могла решить все проблемы. — Пусть она и учит.       Воспитательница промолчала.       Придя домой, Зоя увидела, что к ней уже пришел Севастьян.       — Чем обязана визиту брата? — немало удивилась молодая женщина.       — Жандармерия тебе сегодня косточки мыла, — ответил Севастьян.       — И? — Зоя немало испугалась.       — Пришли к выводу, что в твоей гимназии статистика по преступницам лучше, нежели в министерской, поэтому занимайся своей конторой дальше, — произнес Севастьян.       — И ты только ради этого приходил? — Зоя не поверила своим ушам.       — Будь осторожнее, они Сашеньку склоняли, — сказал мужчина.       — За что? — растерялась Зоя. — Сашенька же ничего, толком, не говорила. Да, за ней есть грешки, но я ее била за каждый… Или не за каждый? Не вспомню уже. Наказывала уж точно.       — Тебя тоже, сестра, Геллер била за каждый — и толку с того? — ответил Севастьян. — Даже осторожнее не стала. А за Сашенькой проследи. Чуть что — принимай меры. Потому что задержать дочь крамольщицы, чтобы потом этой самой крамольщице попало за ненадлежащее воспитание — это святое дело.       — Хорошо, — кивнула Зоя.       Когда брат ушел, Зоя задумалась. Версия, в которой на ней отыгрываются за дочь, казалась вполне правдоподобной.       «Или на Сашеньке отыграются за меня?» — с некоторым ужасом подумала Зоя.       Однако поведение дочери было пристойным, придраться было не к чему, что немало успокоило молодую женщину.       Урок математики, а, вернее, контрольная работа, никак не желали срываться. Когда учитель увидел на своем стуле кусок мела, то молча убрал мел на стол, а стул протер тряпкой. Поняв, что мел не пишет по доске, которую заботливо натерли мылом, задания он начал диктовать под запись. И только дохлая крыса, которая внезапно упала чуть ли не с неба на вторую парту, заставила обитательниц этой самой парты заорать и отбежать подальше.       — Барышни, это уровень первого класса, — произнес учитель. — Давайте же посмотрим, ушли ли вы подальше от первоклассниц в другом. Пусть виновная встанет и честно признается в содеянном.       — Крысу я уронила, — сказала Ольга, вставая — все равно полет крысы могу увидеть и учитель тоже. — Господин учитель, вы же знаете, что у меня не все гладко с математикой, поэтому я, как и положено суеверным людям, взяла с собой талисман. Но выпустила его из рук…       — А теперь, мадемуазель, идите к начальнице и рассказывайте ей все то же самое, — ответил учитель.       — Мадам, разрешите, пожалуйста, — чуть робко сказала Ольга, открывая дверь.       — Заходите, мадемуазель Асадчая, — ответила Зоя.       — Господин учитель велел вам доложить, что я неосторожно играла со своим талисманом, уронила его на соседнюю парту и испугала девочек, — произнесла Ольга.       Прекрасно понимая, что эта версия явно отредактирована, а правду ей говорить не хотят — ну не мог учитель быть столь категоричным даже с выпускницами, Зоя сказала:       — Мадемуазель, выйдите из кабинета, встаньте возле стены, а потом я с вами поговорю.       Ольга вышла. Зоя пришла в класс, услышала историю из первых уст.       — Я обязательно приму меры, — сказала напоследок Зоя и пошла к Асе.       — Агнесса, — начала Зоя. — Ольга Асадчая сорвала, вернее, пыталась сорвать контрольную по математике. Суть заключалась в том, что при ее оценках с еще одним нулем, да еще и за контрольную, двойка в четверти была обеспечена. А так она сейчас стоит у стеночки, зато без нуля по математике.       Выслушав подробный рассказ, Ася сказала:       — Ma chère amie, вы немного ошиблись, я классная дама у совершенно другого класса.       — Я понимаю, — ответила Зоя. — Но хочу обсудить другое: если я побью мадемуазель линейкой, ее папенька не начнет возмущаться, что так делать якобы нельзя? Сами понимаете, нет желания в очередной раз объяснять, что гимназия частная, поэтому недопустима жестокость в воспитании, а избивать ее я не планирую.       — Тут не угадать, — произнесла Ася. — Кто знает, что в голове того, кто вас один раз оправдал, а еще один раз отправил в тюрьму вместо каторги? Может, он тоже снисхождения к недостаткам дочери ждет.       — Этот господин, Агнесса, в самый последний раз мне дал пять месяцев ареста при речи прокурора тоже на пять месяцев, — сказала Зоя. — Приговор на пять месяцев при словах прокурора о пяти месяцах — это тоже о чем-то говорит. О том, что он обо мне думает, к примеру.       Вдруг Зоя резко развернулась и произнесла:       — Пусть Александра Дмитриевна отца ко мне вызывает. Вот прямо сейчас.       — Николай Алексеевич, — начала Зоя. — На беспризорниц с голубем в одной руке и сковородкой в другой вы уже смотрели, да не один раз. Да не на одну. Предлагаю вам посмотреть на улучшенный вид беспризорниц: с дохлой крысой в одной руке и тетрадью по математике в другой. Как говорится, мел с мылом не доказаны, но мне даже доказывать лень — крыса затмила все.       — Зоя Михайловна, вы не в суде, чтобы что-то доказывать, — произнес Николай Алексеевич.       — И то правда, — ответила Зоя. — У мадемуазели по поведению ноль, я ее исключаю из гимназии на три дня. Пока вы шли, я разрешила господину учителю кратенько спросить мадемуазель устно по теме контрольной, которую она не писала — по математике у нее тоже ноль. Успеваемостью дочери предлагаю озаботиться, ей скоро сдавать экзамены за гимназический курс — может и не сдать, если так будет учиться.       — Хорошо, Зоя Михайловна, озабочусь, — сказал Асадчий.       Когда мужчина ушел, Александра Дмитриевна спросила Зою:       — Зоя Михайловна, голубь и сковородка же были фигуральные? Ведь откуда у беспризорников сковороды, они скорее на вертеле жарить что-нибудь будут.       — Он так сперва Гусельникову назвал — маленькую, разумеется, не Марию Николаевну, — ответила Зоя. — А потом и меня. В суде. Мол, для полноты образа только голубя и сковородки мне не хватает.       Александра Дмитриевна немного смутилась — не ожидала, что невольно залезет в слишком личное, а Зоя добавила:       — Нет, так-то Николай Алексеевич политическим сочувствует. Просто он меня политической не считает. А, как я уже сказала, хулиганкой. А спроси жандармерию — только собака, если она обитает во дворе жандармерии, не знает, кто такая Зоя Михайловна Геллер. Даже после замужества Геллер. Потому что называть Зою Михайловну Чернышевой язык не поворачивается — позорить же имя супруга…       Подробностями дел Зои Александра Дмитриевна никогда не интересовалась — было совершенно безразлично, однако политической Зою женщина тоже не считала — максимум вдовой неудачливого цареубийцы, которая может совершить какую-нибудь глупость, вспомнив о первом муже.       — Так это и прекрасно, что вас никто не считает политической — нет вопросов к гимназии, — попыталась разрядить обстановку Александра Дмитриевна.