Часть 34. Ульяна

      Ульяна агитировала с жаром. Оспаривала порядок управления страной, критиковала царя и царскую власть в целом, призывала к восстанию или как минимум стачке. Казалось, ее слушали с интересом, но в то, что хоть кто-то из этого фабричного общежития пойдет дальше простого прослушивания ее речи, будто просмотра представления в балагане, не верилось.       У несемейных был один большой плюс — они с охотой слушали тех, кто приходил. Не гнал в три шеи, обещая, что сейчас придет полиция и обязательно всех арестует, сочувственно кивали.       — Окончили, барышня? — спросил неизвестный человек неподалеку от входа в барак, когда Ульяна уже выходила.       — А что, еще надо? — спросила в ответ девушка.       — Да и этого на каторгу хватит, — произнес жандарм в штатском, схватив Ульяну за предплечье. — Сейчас еще свидетелей поищут…       — Ульяна Сергеевна Белова, двадцать лет, курсистка, дворянка, православная, замужем, — перечисляла девушка уже в жандармерии.       — И что же заставило вас вести столь прямую агитацию? — спросил Александр.       — Я не буду ничего говорить, — ответила Ульяна.       — Мадемуазель, — сказал Александр. — Или мадам, черт там разберет, насколько фиктивен ваш брак. Когда бьют по почкам — это больно. Когда бьют по печени — это тоже больно. А вот следов — уж простите, но не остается. Вот только у меня потом кулак болеть будет, поэтому давайте пожалеем друг друга?       — Угрожаете, — произнесла Ульяна.       — Нет, просто предостерегаю, — ответил Александр.       — Я не буду говорить, — сказала Ульяна.       — Ваши слова против императора — это шесть-восемь лет каторги, ваши призывы к беспорядкам — ссылка в Сибирь, — произнес Александр. — Признайтесь, покайтесь, расскажите, кто столкнул вас с пути истинного — может, по возрасту что-нибудь и как-нибудь повезет. Судья в тюрьму отправит, а не на каторгу.       Тишина.       — Вы же учились в гимназии госпожи Геллер? — продолжил Александр. — Это ее уроки?       — Госпожа Геллер меня такому не учила, — ответила Ульяна.       — Говорят, госпожа Геллер распускала руки в гимназии, — сказал Александр. — Так что считаете, после госпожи Геллер нестрашно будет?       — Госпожа Геллер меня никогда не била, — произнесла Ульяна. — Как и моих одноклассниц. Это все сплетни.       — Значит, сейчас столкнетесь с суровой реальностью, — ответил Александр.       Несильный удар в правый бок, однако дыхание Ульяны сразу же сбилось. Еще один, тоже несильный удар — на глазах сперва выступили слезы, а потом девушка разрыдалась в голос.       — Рано плакать, я только начал, — сказал Александр. — Или вы вдруг возжелали разговаривать?       — Я буду разговаривать при госпоже Геллер, — произнесла Ульяна, вытирая слезы.       — Хорошо, — ответил Александр, прекрасно знавший, что самая любимая стратегия Зои в подобных ситуациях — это признание вины и попытка надавить на жалость.       — Зоя Михайловна, вы же сами всему этому научили, — едва слышно говорила Ульяна, по-видимому, боясь, что ее услышат.       — Еще следователю так скажи! — возмутилась Зоя и ударила Ульяну по лицу.       — Мадам Чернышева, рукоприкладство, пусть даже гражданской представительницей, запрещено, — сразу же подбежал кто-то из охраны. — Появятся синяки — не на вас же подумают!       — Зоя Михайловна, — продолжила Ульяна, когда они снова остались наедине, — сперва я хотела молчать. Но я боюсь, что когда меня начнут бить, то молчать я не могу. По гимназии ходили слухи, что у вас рука тяжелая, но когда этот меня ударил… Я подумала, что помру прямо сейчас.       — Дожили — сравнивают, кто сильнее избивает: начальница гимназии или жандармерия, — не выдержала Зоя. — Спасибо, мадемуазель, на том, что сравнение хоть в мою пользу.       — Зоя Михайловна, так что мне говорить-то? — спросила Ульяна.       — Что вы говорили против царя? — начала Зоя.       — Что это худшая форма правления, что он толкает страну в пропасть, — ответила Ульяна.       — Так это не оскорбления, — сказала Зоя. — Это в суде не будет доказано. Это вас просто пугают. Это, скажем так, та же 296 статья со ссылкой в Сибирь. Оскорбления — это другое. Вы же царя матом или не матом, но оскорбительными словами не ругали?       — Нет, это неуместно, — произнесла Ульяна.       — Значит, это ссылка, — ответила Зоя. — На сколько времени — а это уже как суд решит. Так-то вам минус одна третья положена от срока — небольшая, но радость.       — Значит, в деревне буду агитировать, — сказала Ульяна.       — Будете в деревне агитировать — полиция по произволу до полусмерти розгами изобьет, — произнесла Зоя.       — Мадам, простите, я не понимаю, — растерялась Ульяна. — То вы, не знаю, идейнее любой идейной, то говорите словами жандармерии или полиции.       — Я, мадемуазель, за осторожность, — сказала Зоя. — И вам того же желаю.       Однако как бы Зоя ни думала, что ее пребывание в жандармерии окончится разговором с Ульяной — вскоре молодая женщина поняла, что ошибалась.       — Это ваша гимназистка, — произнес Александр.       — Да, это выпускница моей гимназии, — ответила Зоя. — Уже три с лишним года, как не моя воспитанница.       — Семена не сразу прорастают и не мгновенно дают плоды, — сказал Александр.       — Я научила мадемуазель, впрочем, как и остальных воспитанниц, мужской программе, — произнесла Зоя. — А за то, что она могла узнать за пределами гимназии, я не ответственна.       — Что же, Зоя Михайловна, полетят ласточки — выпускницы вашего заведения — и закроют его, как рассадник крамолы, — прокомментировал Александр.       — Да не дождетесь, — ответила Зоя.