Часть 50. Мысли вслух

      С Семеном они помирились вскоре. Глаша даже не успела построить из себя донельзя обиженного человека, как Семен позвал ее на очередную операцию. Да, посмотреть, но даже посмотреть Глаша была не против. Чуть-чуть грела надежда, что ее хотя бы позовут зашивать, однако и зашивать ей не дали. Вскоре, Глаша поняла, почему — слишком нетипичный случай. Однако за приглашение для просмотра такого интересного случая можно было простить Семену слова о зря выданном дипломе.       Казалось, все уже утихло, однако, позвав Глашу на перекур, во время которого она просто сидела на подоконнике, Семен сказал:       — А чего ты все лезешь в акушерство, в котором ни черта не понимаешь? Боишься, что все будут говорить, что «баба-хирург — это смешно»?       — Потому что хочу денег, а в акушерстве их буквально сами суют, — ответила Глаша. — А, как ты выразился, «баба-акушерка, которая еще и в хирургии понимает» — это вообще мечта.       — Не поверю, что тебе Варнецкая денег заплатила, — произнес Семен.       — Варнецкую смотрела по старой дружбе и потому что ей, сам понимаешь, стыдно, что ли, было к врачу-мужчине идти, — сказала Глаша. — Ну и настроение у нее было не лучшее, зачем расстраивать дополнительно?       — Да ты же перед моим приходом ей явно сказала, что она беременна, — удивился Семен. — Потом на всякий случай меня позвала. Так не проще ли было не лезть туда, в чем пока не понимаешь?       — У нее настроение плохое, — ответила Глаша. — Ее полуизнасиловали. Потому что она тоже — не сильно грамотная фельдшерица, недаром медсестер учит, вот и не знала, как именно муж с женой в спальне занимаются. Предложила — он и согласился, а она в расстройство.       — Глаша! — выругался Семен. — Я с тобой вожу общение, потому что ты, как сестры, сплетнями не страдаешь. Вот зачем мне подробности жизни Варнецкой?       — Это имеет прямое отношение к делу, — сказала Глаша.       — Не имеет, — ответил Семен. — У барышни было плохое настроение по причине переживаний на тему возможной беременности — ты могла не волновать ее дополнительно и сразу отправить ко мне. А почему возникли эти переживания — вопрос второй. И он нас не касается.       Покурив, Семен вышел в коридор — была идея показать Глаше кого-нибудь из беременных, чтобы протеже могла своими глазами увидеть, как все зрительно меняется в ином положении. Глаша сперва шла за ним, потом остановилась.       — Ты чего? — спросил Семен.       — Тихо, — едва слышно произнесла Глаша.       Семен подошел к девушке, услышал разговор на повышенных тонах за дверью заведующего:       — Если вы, Анна Ильинична, не достигли того уровня мастерства, чтобы пьяной везде попадать, то и не стоит пытаться, — говорил Виктор Тихонович. — И уж тем более не стоит учить этому других. Не положено другим видеть, что кто-то, напившись, смеет думать, что все может и умеет.       Какой-то очень тихий ответ Анечки, по-видимому, в целях оправдаться.       — Да я пойду иначе, — продолжил Виктор Тихонович. — Я, сугубо из заботы к вам — а этот поступок только так и объяснить, распоряжусь, чтобы вас доставили прямо папеньке в руки. В надежные и заботливые руки. Может, даже сам приведу. Со словами, что побоялся, что с вами может что-то случиться по дороге.       Немного неразборчивая речь.       — Я не буду, Анна Ильинична, ничего вычитать из вашего жалования — вас содержит папенька. Я из самых добрых и светлых побуждений передам вас с рук на руки родителям.       — Пошли, — едва заметно шепнул Семен и махнул Глаше рукой.       Однако вместо этого Глаша вошла в кабинет заведующего и сказала:       — Виктор Тихонович, Анна не виновата в том, что произошло. Она попросила ее осмотреть, а я, понимая, что могу сделать больно, сперва налила спиртику. На пальчик.       — На пальчик? — не поверил своим ушам Виктор Тихонович. — И она после спирта «на пальчик» буквально ползала на четвереньках? Аглая Дмитриевна, или признавайтесь до конца, или не вводите меня в заблуждение.       — Глашенька, — едва выговаривая слов, ответила Анечка. — Я после тебя добавила. Потому что от «на пальчик» мне ничего не было…       — Аглая Дмитриевна, идите, — произнес Виктор Тихонович.       Глаша вышла из кабинета. Пока Семен искал беременную, Глаша успела увидеть, как Виктор Тихонович повел Анечку к выходу, как Анечка не раз и не два запнулась.       Анечку она увидела на следующий день в университете. С невероятно грустным видом и, по-видимому, не менее сильной головной болью.       — Он тебя так домой и отправил? — спросила Глаша подругу.       — Да, — ответила Анечка. — Привез домой, дома я пару раз упала, едва вставала. Один из разов упала перед портретом Государя, валялась в глупой позе. Потом, вставая, сказала: «Ой, нехорошо-то как вышло, он ведь страной правит, а я тут разлеглась». Вот у меня такое чувство, что папенька меня за эту фразу и простил. Потому что велел маме не ругать меня, сказал, что дело молодое и всякое бывает, разве что с утра разбудил меня и отправил на учебу. Хотя какая мне сейчас учеба?       — Ты… Вот так… Неумышленно сказала… — растерялась Глаша.       — Да, Глаша, — подтвердила Анечка. — Да, я говорила и буду говорить, что за крамолой будущее, но нынче, в эти дни, кто страной правит? И что с этим можно сделать? Да ничего. Если не как господин Геллер, умалишенный, который не пойми что творил непонятно ради чего. Поэтому я достаточно искренне так и считаю, что пока у нас правит царь, не стоит совершенно без толку его ругать. Бесполезно же.       — А что было вчера? — Глаша, которой совершенно не понравился разговор, решила сменить тему.       — Мне показалось, что после твоего «на пальчик» мне ничего не было, — ответила Анечка. — Как сейчас понимаю, именно показалось. Поэтому я долила себе еще, но побольше. Потом пришла к курсистам, начала показывать, как собирается шприц. Не смогла показать, у меня все постоянно падало. Они вполне искренне смеялись, но молчали, ничего не говорили. А потом пришел Виктор Тихонович и сказал, что сейчас кого-нибудь позовет вместо меня, а меня взял и забрал к себе в кабинет. Вот и все, Глаша. Я еще, конечно, просила его никуда меня не отправлять, просто вычесть что-нибудь из жалования, но он не захотел. Я так и думала, что он не согласится — просто знала почему-то это.       — А пить-то зачем было? — удивилась Глаша.       — На радостях, — произнесла Анечка. — Что не беременна, что не нужно ни Уложение нарушать, ни ребенка потом делать законным. Потому что я даже сейчас не знаю, что было бы лучше, ведь и то, и другое печально. Хорошо, конечно, что папенька меня не ругал, хотя по такому случаю я бы и пережила… А тебе, видать, вчера от Семена досталось?       — Да как досталось? — растерялась Глаша. — Он потом в извинение меня на операцию посмотреть сводил и потом все показывал у настоящей беременной, чтобы понимала, как должно быть. Нет, Аня, я все же за то, что хирургия — лучше всего. В ней я хоть что-то понимаю, да и не огорчает она меня. Жаль, что хирургией дома за деньги заниматься нельзя, но что поделать. А то были у меня печальные опыты…       — Хирургией можно заниматься и в больнице — тоже будет много народу, — ответила Анечка.