Часть 55. Новаторство

      Визит не просто отца, а отца и всей его семьи, Татьяна любила. Потому что увидеть любимого папеньку — это всегда приятно, «помойные котята» всегда могли невольно уесть «ведьму», на Людку можно было просто не обращать внимания, а Коленьку девушка и во́все любила, будто родного сына. В целом, где-то в глубинах памяти были слова отца о том, что Эльвирка беременна. Однако сегодня, увидев все своими глазами, Татьяна никак не могла прийти в себя от удивления.       Эльвирка — сегодня называть ведьму ведьмой было даже как-то жалко — задыхалась. Конечно, это было неудивительно — пятьдесят один, кажется, год, да и она, Татьяна, несколько раз чувствовала, что ей не хватает воздуха, однако Эльвирка вполне правдоподобно изображала из себя рыбу, только что выловленную из воды.       — Мадам, вам плохо? — спросила Татьяна.       Видеть подобную обеспокоенность, да еще и вполне искреннюю, было более чем странно.       — Нет, Танечка, все хорошо, — ответила Эльвира Марковна.       Татьяна опешила еще больше, нежели если бы ее в форме, более подходящей извозчикам и бродягам, отправили в слишком дальнее путешествие.       «Точно, у нее бред», — подумала Татьяна и сказала уже отцу. — Папенька, у, — чуть было не добавила «Эльвирки», — всегда так?       — Нет, Танюша, — ответил не менее испуганный Константин Алексеевич. — Все было хорошо, это в поездке так растрясло. Я говорил, предлагал не ехать, остаться дома — не захотела.       Татьяна посмотрела на Эльвиру Марковну — казалось, для полного счастья посинели еще и губы.       «Еще помрет прямо в этом доме», — невольно подумала Татьяна, после чего сказала Константину Алексеевичу. — Папенька, пошлите за врачом.       Пока врач шел, Татьяна невольно подумала о том, что если эта беременность закончится примерно так же, как и беременность ее мачехи, которая фактически заменила ей мать, на четвертые, уже греховные, потому что без венчания, отношения отец уж точно не решится.       — И с Анной же было что-то подобное… — произнес Константин Алексеевич, выйдя от супруги, которая лежала на одной из кроватей.       — Только сколько лет было Анне и сколько… — снова на языке Татьяны появилось слово «Эльвирка».       — У Эльвиры же и лет десять назад больное сердце было, — продолжил Константин Алексеевич. — Но кто же думал, что в таком возрасте Господь может детей послать…       — Послать детей — это, вон, Колю кто-то послал, — резко сказала Татьяна. — Или силы природы его создали. А вот так издеваться над людьми, если это так называемый Господь такое делает, то, папенька, вы прекрасно знаете, что я думаю на эту тему. Над Анной дважды поиздеваться, если Эльвирка умрет, жалко, конечно, будет.       Жалко, разумеется, Татьяне было исключительно отца, который до конца своих дней уж точно остался бы вдовцом, Эльвирку было бы жалко примерно так же, как сдохшего воробья — да, печально, но что поделать, такова жизнь, однако со стороны такие детали не были понятны.       — Танюша, не нужно думать о плохом, все будет хорошо, — ответил Константин Алексеевич.       Эльвиру Марковну увезли в больницу, краем уха Татьяна услышала фразу, что в первую очередь спасать будут мать, потому что «какие могут быть дети в таком возрасте». Услышав такое, Татьяна сперва выдохнула с легким облегчением, потому что перед своими родами однажды поймала вскользь промчавшуюся мысль, что не знает, чья жизнь будет в приоритете, если что-то пойдет не так, а прямо спрашивать было как-то неудобно. А чуть позже огорчилась — еще одного братика или сестричку хотелось. С другой стороны, отец, который вряд ли решится на греховное сожительство, был менее желательным вариантом — его было бы слишком жалко, чем отец, который вполне счастлив в браке, разве что «с этой ведьмой», но без еще одного ребенка.       — Глашенька! — позвал Семен девушку, которая только-только вошла в ординаторскую. — Пошли, посмотришь, как кесарево сечение делают.       — Пошли, — обрадовалась Глаша, хоть и понимала, что вряд ли ей дадут возможность даже зашивать.       — Заодно посмотришь, почему важно рожать в молодом возрасте и не стоит это делать в старом, — продолжил Семен.       — И сколько ей лет? — спросила Глаша. — Тридцать пять, как та, на которую ты меня когда-то водил смотреть со словами «как важно все делать вовремя»? Так у нее это был далеко не первый ребенок.       — За пятьдесят, — ответил Семен.       — Уж точно старая как собака, — прокомментировала Глаша.       — При людях так не скажи — некультурно, — уточнил Семен. Немного помолчал, добавил. — Но вообще ты права. И возраст, и больное сердце — слишком большой риск.       Глаша вымыла руки, надела халат.       — Под маской заснет? — тихо спросила девушка, отойдя подальше.       — А ты другие варианты знаешь? — ответил Семен.       — Так у нее сердце больное — точно проснется? — уточнила Глаша, несколько недоверчиво смотря на не просто синие ногти, но еще и посиневшие пальцы на руках и ногах пациентки.       — Заставь ее родить так — я не против, — сказал Семен. — Уже пробовали. А месяц или больше до дня родов она не протянет.       — Щипцами пробовали? — спросила Глаша.       — Глашенька, я хирург, а не акушерка, — ответил Семен. — Но она же даже рожать не начала, какие щипцы?       — Один щипцами, второй выдавливает, — сказала Глаша.       — Ты детей не любишь, я это знаю, — произнес Семен. — Но что потом по итогу родится после вот всего этого?       — После всего этого она живая останется, — ответила Глаша. — А ребенок — тут нет гарантии, что он не сдохнет, потому что вытащили слишком рано. И по итогу и ребенок сдох, и она сдохла — и кому от этого будет лучше?       — Глашка, уедешь на каторгу — никто о тебе и не вспомнит, — сказал Семен.       Однако версию Глаши удалось согласовать. Начальство, которое не горело желанием, чтобы кто-то умер прямо на операционном столе, дало добро.       — Да у нее же даже предлежание правильное, головкой, — удивилась Глаша. — Все куда проще.       — Да не дай Боже у нее рожать, — обсуждали медсестры.       — Это же какие идиотки у нее соглашались от плода избавляться.       — Все, можете радоваться — отмучились, — сказала Глаша.       — По кусочкам достали? — спросила Эльвира Марковна, прекрасно понимая, что было не так давно.       — Да почему же, целого, — удивилась Глаша. — Может, даже живого, сейчас посмотрю. Попищал же даже.       Окончательно пришла в себя Эльвира Марковна ближе к вечеру.       — А что за парень молодой ребенка доставал? — спросила женщина.       Медицинская сестра рассмеялась:       — Парень, значит. Это ж насколько не в себе были.       — Мужчина? — спросила Эльвира Марковна. — Так черты лица молодые.       — Барышня была, — ответила медицинская сестра.       — Глашка, не вздумай никогда так делать вне стен больницы, — комментировал после Семен. — Бери деньги за прием, но тащи в больницу. Здесь и помогут тебе, если что, и возможные ошибки помогут прикрыть.       — И когда врачом стану? — спросила Глаша.       — Да, и когда врачом станешь, — ответил Семен. — Чтобы не было, как с той, тогда.       — Да вечность вы мне будете, что ли, эту абортницу вспоминать? — возмутилась Глаша. — Ну порезала ее маленько. Так я и эту пациентку невольно порезала, правда, не так сильно.       — Ты свою абортницу бросила, а за этой другие люди сидят, — сказал Семен. — Что там с ребенком? Не смотрела?       — Да кто его знает, — задумалась Глаша. — Может, не сдохнет. Раз сразу не сдох. Ему же кроватку нагрели, укрыли всяко разно. Говорят, попискивает иногда.       — Ой, Глашка, херовая из тебя мать будет, — произнес Семен.       — Да вот так посмотришь на все — и подумаешь: нахер этих детей, — ответила Глаша.