Часть 56. Немыслимая пошлость

      Казалось, на следующий день ей должно было стать легче, однако легче не становилось. Заболело все то, что, казалось, не могло и не должно было болеть, сил не было никаких. Хотелось узнать как можно больше о ребенке, однако как-то все никак не получалось. То не было сил, то спросить было не у кого, то все происходило в какой-то спешке. Но, судя по тому, что ее заставляли сцеживаться, можно было сделать вывод, что ребенок жив.       «А кто это? — думала Эльвира Марковна. — Мальчик, девочка? Что с ним или с ней?»       — Барышня! — собравшись с силами и мыслями, все же позвала Эльвира Марковна.       Глаша обернулась.       — В таком возрасте о мануфактуре забывать не стоит, — произнесла девушка. — Вчера пальцы до середины были синие.       — Аглая, вас ни гимназия, ни здесь не смогли научить вежливости, — ответила Эльвира Марковна.       — А здесь иначе и нельзя, — сказала Глаша. — Здесь, мадам, иногда только матом можно и нужно изъясняться. Или вы считаете, что родить в старости — это то, чем нужно хвастаться?       Эльвира Марковна опешила.       — Кесарево сечение — ну доставать и разрезать, тьфу, разрезать и доставать, значит, страшно — а кто уверен, что с таким больным сердцем потом пациентка проснется, вручную все раскрывать и щипцами доставать — эти то ли и вправду каторги боятся, то ли шуточки шутят. Хотя какая тут каторга, я Уложение прочитала — в самом печальном случае три месяца ареста, а то и меньше, — продолжила Глаша. — А Глашка, значит, с курсами, законченными на коленке, и годом с лишним университета, должна, блядь, детей доставать тем, кто ленится американскую мануфактуру покупать.       — Спасибо вам большое, Аглая, — ответила Эльвира Марковна. — А с ребенком-то что? И кто это: мальчик, девочка?       — Я не смотрела, — честно сказала Глаша. — Вроде, живой. Хотите — сходите и на руки возьмите, вдруг ему понравится?       Еще на следующий день Эльвира Марковна с дочерью вернулись домой. Малышку вскоре окрестили Серафимой, а уже вскоре Зоя решила навестить Эльвиру Марковну.       — Матушка, да все хорошо будет, — сказала Зоя. — У меня же Сонечка тоже раньше срока родилась.       — Сонечка сама захотела родиться раньше срока, а Серафиму доставали, — произнесла Эльвира Марковна. — А я, как видишь, практически встать не могу.       — Кроватку греете? — чуть удивилась Зоя, увидев, что возле младенца лежат завернутые в ткань бутылки.       — Да, — ответила Эльвира Марковна. — Совсем еще маленькая же.       — Сонечке не грели, — задумалась Зоя. — Сонечке только в больнице погрели кроватку и все…       — Она и грудь не берет, — вздохнула Эльвира Марковна. — И ведь, Зоя, знаешь, что самое печальное? Меня Глашка в больнице чуть ли ни обматерила за то, что я не предохранялась, а ведь она права… Она неправа в том, что больных почти что матом посылает, а по своей сути ой как права! Я же сама тебе много чего говорила, а сама…       — Да ладно, матушка, все будет хорошо, — ответила Зоя.       В университете Глаша, встретив Анечку, не могла не похвастаться.       — Как жизнь, что нового? — спросила Глаша.       — Учусь, — ответила Анечка. — Тяжеловато, но учусь. А у тебя, вижу, есть, что сказать.       — Конечно, — подтвердила Глаша. — Я женщине ребенка достала. Живого, причем. Хотя, конечно, когда доставала, в последнюю очередь думала о том, чтобы достать живого, больше о женщине думала.       — Поворачивала с поперечного положения? — спросила Анечка. — Я бы побоялась. Кесарево же есть.       — Нет, — ответила Глаша. — Сначала вручную все открывала — на дворе был восьмой месяц, ну или начало девятого, а потом то щипцами тянула, то рукой давила сверху.       — Разрезали бы, — удивилась Анечка. — Или поздно было резать?       — Она сердечница, сдохла бы, — произнесла Глаша. — Не проснулась бы. Жалко, все же, хоть и инспектриса наша бывшая.       — Глашка, да ты шутишь! — воскликнула Анечка. — Мадам лет пятьдесят с лишним.       — А ты представь: пятьдесят лет, а то, что нужно предохраняться, не подумала, — ответила Глаша. — А нас, значит, в свое время ладно бы ругала за то, что не подумали — руки же свои распускала!       — В пятьдесят лет и с мужем? — Анечка рассмеялась. — Какой кошмар! Я маму представила… Ой, какой позор, какая пошлость!       — Может, она мужа хотела порадовать, как и положено, — предположила Глаша. — Но ведь думать нужно, что делать для того, чтобы самой не подохнуть! Я тут узнала — у нее же и раньше сердце болело. Нет, только ругать других да руки распускать, если они не думают, она умеет, а самой думать — это слишком просто!       Высокий профессионализм Глаши оценил и Яков.       — Ну все, Глаша, теперь к каторге и ссылке уж точно готова, — пошутил он. — Да и в деревню поедешь — не озолотишься, конечно, но всегда в почете там будешь.       — Спасибо, в деревню не планирую, — ответила Глаша.       — Тогда учись дальше и будешь в городе в почете, — сказал Яков.