XX. убей меня быстрей, убей меня сейчас

      Сережа уже почти сутки дышал воздухом свободы. Эти долгие часы, наполненные тишиной и возможностью просто смотреть в окно, не боясь, что за стеклом чужая решетка, казались ему зыбким, почти нереальным сном. Сегодняшний день тянулся особенно медленно. Сережа знал, что Олег должен привезти Варвару, и это ожидание кололо изнутри тысячью иголок — смесью нетерпения и ледяного страха. Страха того, что она посмотрит на него иначе, что между ними теперь пролегла невидимая трещина, которую не заделать словами. Когда за окном послышался шум подъезжающей машины, Сережа замер посреди комнаты. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле, мешая дышать. Он не бросился к двери, не стал смотреть в окно. Он просто ждал, сжимая и разжимая кулаки, чтобы хоть как-то унять противную дрожь в пальцах. Щелкнул замок. Тяжелые шаги Олега прозвучали в прихожей, а затем — легкие, неуверенные шаги, от которых у Сережи все сжалось внутри. Волков завел Варвару в дом, едва коснулся ее локтя, словно передавая с рук на руки этому пространству, и, бросив короткое: «Я потом заеду», — практически сразу растворился за дверью, оставив их наедине с воцарившейся тишиной. Стоя посреди комнаты и глядя, как Варя мнется у порога, Сережа чувствовал, как внутри него что-то неуловимо меняется. Сначала это было просто нарастающее напряжение — мышцы будто налились свинцом, челюсть сжалась сама собой. Он хотел шагнуть к ней, хотел разорвать эту гнетущую тишину, но тело словно приросло к полу. А затем пришло оно. Сережа почувствовал это знакомое, леденящее душу покалывание где-то в затылке — будто кто-то холодный и бесстрастный провел пальцем по его позвоночнику. Контроль. Он начал ускользать, таять, как утренний туман под солнцем. Его собственная воля, его робкое желание подойти и обнять, его страх, что она отвернется — всё это начало отодвигаться куда-то на задворки сознания, уступая место чему-то чужеродному и пугающе спокойному. Не суетись, — прошелестел внутри голос, который Сережа ненавидел и боялся больше всего на свете. Голос, принадлежавший тому, кого Сережа предпочитал бы не слышать никогда в своей жизни. — Не беги к ней, как побитый пес. Смотри. Оценивай. Сережа попытался сопротивляться — он знал эту механику, этот захват. Но руки уже перестали дрожать, дыхание выровнялось, а взгляд из растерянного и теплого сделался тяжелым, внимательным, изучающим. Будто он видел Варвару не как любимую женщину, а как задачу, которую нужно решить. Интересно… — продолжал голос, и Сережа со стороны ощущал, как уголки его губ поднимаются в усмешке, которую он не заказывал. — Она боится. Чувствует напряжение. Умная девочка. Но зачем пришла? Что ей нужно? — Нет, — одними губами прошептал Сережа, пытаясь вернуть себя. Он моргнул, и на секунду мир расплылся перед глазами — он видел Варю одновременно и как самого родного человека, и как чужую, почти враждебную фигуру, от которой стоило держаться подальше. Расслабься. Я просто посмотрю. Ты же сам знаешь — в такие моменты нельзя быть слабым. А ты сейчас слаб. Ты боишься, что она уйдет. А мне плевать. Пусть уходит — значит, не та. Но если останется… Сережа почувствовал, как внутри разливается пугающее спокойствие. Тот, другой, брал управление на себя — медленно, но неумолимо, словно поднимаясь из темной глубины на поверхность. Сережа еще видел Варвару своими глазами, еще чувствовал боль в груди от ее растерянного вида, но эмоции приглушались, заворачивались в вату, а на смену им приходила ледяная расчетливость. Он сделал шаг вперед, но это был не тот шаг, который он планировал. Не робкий, не нежный. Это был шаг хищника, который вышел оценить добычу. Сережа изнутри бился в клетке собственного разума, пытаясь вернуть контроль, пытаясь просто улыбнуться ей по-человечески, но тело слушалось другого хозяина. Варвара все так же стояла у порога, все еще сжимая в руках лямку сумки. Ее взгляд растерянно скользнул по незнакомым стенам, по вещам, которые, казалось, обычно кричали о спокойствии и уюте, но сейчас молчали, словно чужие. Она не знала, чего ждать от этой встречи. В голове был белый шум из тысячи невысказанных фраз, которые застряли где-то в горле колючим комком. Но сквозь эту растерянность, сквозь пелену неуверенности и страха, что все будет уже не так, в ней жило одно-единственное, выжженное за дни разлуки чувство. Она ждала этого момента. Ждала так, как ждут рассвета после самой долгой и темной ночи. До ломоты в пальцах, до сладкой горечи под языком, до дрожи в коленях. И сейчас, стоя в двух метрах от него, она понимала, что вся эта буря внутри — ничто по сравнению с желанием просто шагнуть вперед. Взгляд ее замер на нем, вцепился мертвой хваткой, будто она боялась, что если моргнет — он исчезнет, растворится в воздухе этой комнаты, которая пахла пылью, одиночеством и им. Губы Вари дрогнули. Она попыталась улыбнуться — вышла кривая, нервная линия, которая тут же сползла, потому что мышцы лица слушались плохо, а в груди колотилось что-то огромное и живое, готовое вырваться наружу. Это была не та улыбка, которой встречают после долгой разлуки в кино. Это была гримаса человека, который стоит на краю пропасти и не знает — прыгать вперед, в объятия, или падать назад, в пустоту. — Как ты?.. — выдохнула она. Голос прозвучал тихо, хрипловато, будто ей в горло насыпали песка. Варя дернула плечом, словно пытаясь стряхнуть оцепенение, и обхватила себя руками за локти — то ли от холода, то ли чтобы удержать себя на месте, не дать сорваться в истерику или, наоборот, в неуместный смех. Сережа стоял неподвижно. Слишком неподвижно для человека, который тоже почти сутки думал только о ней. Внутри него продолжалась эта страшная, немая борьба — он хотел шагнуть к ней, хотел вдохнуть запах ее волос, прижать к себе так сильно, чтобы кости хрустнули, чтобы она почувствовала, как он по ней сходил с ума. Но тот, Другой, держал крепко. Слишком просто, — прошелестело в голове ледяным шепотом. — Она пришла и думает, что достаточно спросить «как ты»? Пусть покажет. Пусть докажет, что ей правда нужно. Сережа дернул головой — резко, как от пощечины. Это движение вышло чужим, рваным, будто он сбрасывал с себя оцепенение. А потом он развернулся. Слишком резко для той тишины, что висела между ними. И пошел. Не к ней, не вперед, а в сторону — к дивану, старому, что стоял по середине комнаты. Он сел. Опустился на край тяжело, почти грузно, и уставился в пол перед собой. Руки его легли на колени, пальцы сжались в замок — костяшки побелели от напряжения. Он не смотрел на нее. Он играл. Или не играл? Он и сам уже не понимал, где заканчивается его собственное желание защититься и начинается холодная жестокость того, второго, кто сейчас сидел где-то глубоко внутри и наблюдал за происходящим с хищным, расчетливым интересом. Варю будто током ударило. Этот его резкий разворот, эта спина, эти молчаливые плечи, которые она готова была узнать из тысячи — они сказали ей больше, чем любые слова. Он уходит. Он закрывается. Он сейчас захлопнет створку у себя внутри, и она снова останется по ту сторону, в холоде и пустоте, где эти несколько месяцев без него тянулись бесконечной пыткой. Она совсем не думала. Ноги сами рванули вперед, сбросив оцепенение, в котором она стояла у порога целую вечность. Варя метнулась к дивану, упала на колени рядом с ним, а потом — вцепилась. Вцепилась руками в его плечи, в его жесткую, напряженную спину, обхватила со всей силы, прижимаясь грудью, прижимаясь щекой, пытаясь вжаться в него целиком, раствориться, спрятаться. — Как ты? — снова спросила она, когда почувствовала как его руки легки ей на плечи, а сам он уткнулся носом в ее волосы. — Ты же пришла… Значит все хорошо. Варя резко, почти грубо уткнулась лицом в его плечо — туда, где ткань футболки пахла им, домом и чем-то неуловимо родным, от чего защипало в носу. Пальцы ее вцепились в его предплечья мертвой хваткой, будто она боялась, что если ослабит — он снова уйдет в себя, в ту темноту, из которой она только что пыталась его выцарапать. Шумный выдох вырвался из груди — она даже не заметила, что задерживала дыхание все эти несколько секунд, пока летела к нему через комнату. А потом вдох. Глубокий, жадный, почти судорожный. Она вдыхала его запах, и от этого внутри что-то болезненно сжималось и разжималось одновременно, как пружина. Ничего особенного. Просто запах. Просто он. Но она отвыкла. Как пахнет его кожа, как пахнет его одежда, как пахнет он сам — тот единственный запах в мире, который означал безопасность. — Я очень скучала… — выдохнула она ему в плечо, почти беззвучно, одними губами, шепотом, который скорее угадывался, чем слышался. И тут случилось то, чего она уже почти перестала ждать. Его рука дрогнула. Та самая рука, которая минуту назад лежала мертвым грузом на колене, вдруг ожила, медленно, неуверенно поднялась и легла ей на спину. Теплая. Живая. Настоящая. — Варечка… — выдохнул он, и голос его сел, охрип, сломался на полуслове. Ладонь скользнула по ее спине — сначала робко, будто он заново учился ее касаться, а потом увереннее, прижимая, поглаживая. — Я тоже. Не представляешь как. Вторая рука нашла ее талию — легла тяжело, собственнически, притягивая ближе, вжимая в себя так, что между ними не осталось ни миллиметра воздуха. Сережа закрыл глаза и уткнулся носом куда-то в ее макушку, вдыхая запах ее волос, чувствуя, как тот, второй, внутри недовольно рычит, но отступает — потому что даже ему не пробиться сквозь эту стену тепла, которой она его сейчас накрыла. Варвара не отстранялась. Даже мысли такой не было. Она доверяла ему — слепо, безоговорочно, всем нутром, которое сейчас выворачивалось наизнанку от этой близости. И потому слова полились сами. Дурацкие, бессвязные, искренние до боли. — Я не могу спокойно спать, — зашептала она, прижимаясь крепче, практически зарываясь лицом в его плечо. — Мне было ужасно плохо. Так все надоели… Она всхлипнула, но не заплакала — просто голос сорвался, просто ком в горле стал слишком большим, чтобы дышать ровно. — Эти вопросы от посторонних… — пальцы ее сильнее сжали его предплечья, будто искали опору. — Все лезут, все спрашивают, все чего-то хотят… А я просто хотела к тебе. Слышишь? Просто к тебе. Она говорила и говорила, изливая все, что накопилось за эти дни — боль, усталость, злость на весь мир, который посмел встать между ними. И даже не замечала, как по щеке все-таки скатилась одна предательская слеза и упала ему на футболку, впитываясь в ткань темным пятнышком. Тепло его дыхания на шее, мягкое прикосновение носа, от которого по коже побежали мурашки — Варя на секунду прикрыла глаза, позволяя себе просто почувствовать. Он здесь. Он рядом. Он гладит ее, сжимает талию, и это так правильно, так необходимо, что хочется раствориться. — Да?.. — выдохнул он куда-то в изгиб ее шеи, и голос его звучал низко, с хрипотцой, от которой внутри все переворачивалось. Варя подняла на него взгляд — глаза в глаза, в самую глубину, где плескалось что-то темное и одновременно бесконечно родное. — Я не хочу тебя терять больше… — сказала она, и каждое слово было пропитано такой искренностью, такой обнаженной болью, что, казалось, воздух вокруг завибрировал. Он просто кивнул. Не нашел слов — или не захотел искать. Вместо ответа снова прильнул губами к ее шее, жадно, собственнически, будто пытался напечатать на ее коже: «моя». Будто слова были лишними, когда можно касаться. Воробьева негромко выдохнула, слегка отстраняясь. Честно говоря, ей сейчас нужно было другое. Не эти прикосновения, от которых голова кругом, а просто поговорить. Просто чтобы он выслушал. Чтобы обнял крепко и сказал что-то важное, что склеит разбитые осколки внутри. Но он не понимал. Или не хотел понимать. Губы снова нашли ее шею, а руки скользнули выше, накрывая грудь, сжимая чуть собственнически, требовательно. Варя дернулась, будто от удара током. — Сереж… — она снова отстранилась, мягко убирая его руки, заглядывая в глаза с мольбой. — Поговори со мной. Пожалуйста. Ты мне нужен. Голос сорвался на шепот, но в этом шепоте было столько отчаянной потребности, столько ментальной жажды просто быть услышанной, что любой другой на его месте остановился бы. Понял. Услышал. — Варя. — он подхватил ее под бедра одним движением, сильным и уверенным, пересаживая к себе на колени. — Ты мне тоже очень нужна. Она тихо, коротко вскрикнула от неожиданности, поджала губы и отвернула голову в сторону, пытаясь поймать хоть глоток воздуха между ними. Руки уперлись ему в грудь — не сильно, но настойчиво, создавая эту крошечную дистанцию, которая была ей так необходима сейчас. — Сереж, ну пожалуйста… — почти беззвучно, с мольбой. Он замер. Посмотрел на нее снизу вверх, и в глазах мелькнуло что-то колючее, обманчиво-спокойное. — Ты против? — спросил он, и в голосе проступили металлические нотки. — Языком хочешь помести? Ты что, по мне не скучала? Или у тебя кто-то был, чтоб время скрасить? Девушка застыла. Секунду она просто смотрела на него — в полном шоке, не веря своим ушам. А потом в лице что-то переменилось. Растерянность схлынула, уступая место горячей, обжигающей волне — обида и агрессия смешались в гремучий коктейль, который рванул где-то в груди. Она сидела на успокоительных последнее время. Почти не спала. Закрылась от всех, скучала так, что внутри все выворачивало наизнанку. А он такое говорит? — Что?.. — выдохнула она, и голос сел от напряжения. В глазах потемнело. — Ты сейчас серьезно? — Что слышала, — он провел ладонью по ее щеке, и жест этот, который должен был быть нежным, сейчас обжег, как пощечина. — Ты издеваешься? — голос задрожал от обиды, от боли, от несправедливости происходящего. — Ты реально сейчас это мне говоришь?! Она резко поднялась с его колен, отстраняясь, разрывая этот тесный контакт, который минуту назад казался таким спасительным. В груди колотилось, в висках стучало, а в глазах защипало — от слез или от злости, она уже не разбирала. Схватка была молниеносной. Его пальцы сомкнулись на ее запястье — резко, больно, до хруста, притягивая обратно, вминая в себя, снова усаживая на колени, будто и не было этой секундной свободы. — Опа… — Сережа расплылся в улыбке, но глаза оставались холодными, колючими, чужими. — А ответа четкого я не услышал. Брюнетка не думала. Рука взметнулась сама — пощечина вышла звонкой, хлесткой, вложила в нее всю боль, всю обиду, все бессонные ночи и пустые дни. Ладонь обожгло, дыхание сбилось, грудную клетку сдавило спазмом. Нервы, и так вымотанные в хлам, а он будто специально провоцировал. Будто проверял на прочность. Будто играл с ней, как кошка с мышью, забыв, что мышь тоже живая и тоже хочет дышать. Он замер. На секунду — всего на одну бесконечную секунду — в лице мелькнуло что-то человеческое. Растерянность? Боль? Он отвернулся в сторону, и Варя успела подумать: «Всё, очнулся, сейчас остановится, сейчас извинится, сейчас всё будет хорошо…» А потом его пальцы вцепились ей в волосы на затылке. Резко. Больно. Собственнически. — Ну ты и сука, — выдохнул он ей в лицо, и от этого голоса — низкого, тягучего, пропитанного ядом — внутри всё оборвалось. Варя вскрикнула, дернулась в сторону, но себе же сделала больнее — волосы натянулись, кожу головы обожгло огнем. Взгляд заметался, напуганный, затравленный, не понимающий, как за одну минуту тепло обернулось адом. — Отпусти, — выдохнула она, и голос дрожал. — Что? — он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любых криков. Резким движением он повалил ее на диван рядом с собой — лицом вниз, в жесткую обивку, пахнущую пылью и чужими жизнями. Рука в волосах держала крепко, не давая пошевелиться, припечатывая к месту, как бабочку к стенду. Варя дернулась всем телом, пытаясь вырваться, брыкаясь, задыхаясь от унижения и страха. — Отпусти! — голос сорвался на крик. — Мне больно, ты совсем конченный?! Страх пришел внезапно — холодной, липкой волной, которая накрыла с головой, выстудила все внутри. Она поняла вдруг, что не знает этого человека. Что тот, кто сейчас держит ее за волосы, — не ее Сережа. Не тот, кто обещал беречь. Не тот, по ком она сохла все эти месяцы. — Так ты мне на вопросы не отвечаешь, — его голос звучал спокойно, почти ласково, и от этого спокойствия хотелось выть. — Что мне еще делать? Любви тебе не хочется моей? Он сел сверху, придавив бедра тяжестью своего тела, наклонился к шее — и Варя почувствовала укус. Грубый, болезненный, собственнический. Губы впивались в кожу, кусали, целовали, снова кусали — но не было в этом ни грамма нежности, одно только дикое, животное желание взять свое. Ее затрясло. По-настоящему затрясло — мелкой противной дрожью, от мерзости, от страха, от полного непонимания, как выбраться из этого кошмара. — Хватит, — прошептала она, и голос звучал глухо, размазанный по дивану. — Сереж, мне больно и страшно. В последней надежде она дернулась, пытаясь отстраниться, пытаясь поймать его взгляд, достучаться до того, прежнего, который где-то там глубоко-глубоко должен был быть. Резким движением он перевернул ее на спину. Майка затрещала по швам — он не стягивал, он срывал ее, почти разрывая тонкую ткань, обнажая тело, которое минуту назад само тянулось к нему за защитой. Варя смотрела на него снизу вверх — огромного, чужого, страшного — и не узнавала. Абсолютно не узнавала человека, которого любила. Время словно раскололось на осколки — рваные, болезненные, липкие. Она перестала считать минуты, перестала понимать, где заканчивается она и начинается он. Была только боль — тупая, настойчивая, раздирающая изнутри. Были его руки, грубые, чужие, которые касались там, где касаться не должны. Был его смех — или ей показалось? — когда она в очередной попытке дернулась, пытаясь прикрыться, прикрыть хоть что-то. Потом была темнота. Провал. Тишина.

***

      Она пришла домой глубоко за полночь — часы показывали без пяти два, но Хмуровой было плевать. Рабочий день до восемнадцати ноль-ноль, а она только переступает порог, когда нормальные люди уже который час видят десятые сны. В коридоре темно, хоть глаз выколи. Варя двигалась на ощупь, по памяти — тихо-тихо, стараясь не шуметь, не скрипеть половицами, не дышать слишком громко. Руки нащупали замок, пальцы дрожали, когда она пыталась повернуть ключ беззвучно. Скинула обувь, придерживаясь рукой за стену, чтобы не грохнуться в темноте. И тут свет вспыхнул. Резко, неожиданно, резанул по глазам. Олег стоял в дверном проеме — облокотился плечом о косяк, руки скрестил на груди, взгляд тяжелый, выжидающий, как у следователя перед допросом. Губы тронула кривая усмешка. — Давай, попробую угадать, — голос низкий, с хрипотцой, прозвучал в тишине слишком громко. — Юбилей? Варя покачала головой, медленно, устало сбросила сумку с плеча на пол — та шлепнулась глухо, безжизненно. — Представляешь… — она развела руками, криво усмехнувшись в ответ. — Эти уроды меня уволили. — Пауза. Варя хмыкнула, будто сообщила о пустяке, будто не о карьере речь, а о сломанном ногте. — Я была ведущим хирургом, — добавила, и в голосе мелькнула горечь. — Да ну? — Олег оглядел ее с ног до головы, медленно, цепко, в сарказме не сомневался. — Вот так, без повода? Варя выдохнула, потерла лицо ладонями, разгоняя усталость, пытаясь стереть с себя этот вечер, эти разговоры, эту пустоту внутри. А потом вытянула руку вперед — просто так, молча, глядя на мужчину в упор. Руки тряслись. Мелкая противная дрожь, которую невозможно было скрыть, невозможно унять усилием воли. — И так постоянно… — Варя пожала плечами, будто речь шла о погоде за окном. — Но я уверена, с этим можно работать. Просто надо попить какие-нибудь таблеточки. Она сделала шаг к нему, потом еще один, приближаясь, поглядывая то на свою дрожащую ладонь, то в его глаза — ища понимания? поддержки? или просто проверяя реакцию? Олег усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Ну да, почему бы и нет? — голос зазвучал раздраженно, с металлическими нотками. — Людей пытать — самое то. Ему очень не нравилось то, куда катилась Варя. Этот ее алкоголизм, эта пустота в глазах, эти бесконечные отговорки. Она разваливалась на глазах, а он смотрел и ничего не мог сделать. Варя слабо хмыкнула, дернула уголком губ. — Почему сразу пытать… — она обошла его, скользнув в зал, бросила через плечо: — В этом смысле к тебе лучше обратиться. Ты более опытный. А я лечу. Олег резко дернул ее за плечо, разворачивая к себе. Лицо серьезное, глаза — два колодца, темные, тяжелые. — Время видела? — спросил жестко, без предисловий. Варя мотнула головой, изображая беззаботность, которая не обманула бы даже слепого. — Не-а. Ну мне вроде есть восемнадцать. Она отшатнулась от него на полшага, рассматривая Олега с любопытством, чуть склонив голову набок. — Чего такой кислый? Олег выдохнул — шумно, устало, сдерживаясь из последних сил: — Два часа ночи. Где ты шлялась? Пока он держал себя в руках. Пока. Но Варя знала этот взгляд — знала, что долго его терпение не продлится. Блондинка нахмурилась, сдвинув брови к переносице. В этом жесте мелькнуло что-то детское, почти обиженное — будто она правда не понимала, чего от нее хотят. — Я нигде не шлялась, — голос звучал устало, с нотками раздражения. — Сидела в баре около больницы. Извините, за временем не уследила. Она махнула рукой — небрежно, мол, подумаешь, дело житейское. Но жест вышел слишком дерганым, слишком нервным, чтобы выглядеть убедительно. Олег молчал. Просто смотрел на нее — в упор, тяжело, не мигая. Кулаки сжались сами собой, костяшки побелели. Мысли навредить ей не было — никогда не было, даже в самой глубокой ярости, — но злость нарастала, поднималась изнутри темной, вязкой волной, застилая глаза. — Я звонил тебе, — выдохнул он сквозь зубы. — Я не слышала, — Варя снова пожала плечами, и этот жест начинал его бесить больше всего. Эта показная беззаботность, это дурацкое притворство, будто всё нормально, будто она не разваливается на куски. — Первые несколько раз ты сбросила. Олег не сводил с нее взгляда. Спокойствие в глазах было каким-то пугающе-ледяным — тот самый штиль перед бурей, когда шторм уже близко, но пока затаился, набирает силу. Варя выводила его из себя тем, как ловко строила из себя дурочку, как делала вид, что не понимает, не замечает, не хочет замечать. Нервы вибрировали где-то у самой поверхности, готовые лопнуть в любую секунду. — Прости, — она выдавила неловкую, слабенькую улыбку, которая должна была всё сгладить, всё уладить, сделать так, как раньше. Олег нахмурился сильнее. — Я это слышу каждую ночь, — голос зазвучал громче, жестче, срываясь с контролируемых нот. — Каждый раз одно и то же. Ты шляешься непонятно где. — Я не шляюсь, — Варя шагнула ближе, вскинула подбородок, пытаясь выглядеть уверенно. — Повторю, если ты не расслышал. Я сижу в баре. — И что это меняет? Олег развел руками — жест вышел резким, почти агрессивным. — Факт остаётся фактом. Исход всегда один — бухое тело на пороге моей квартиры. Варя дернулась, будто от пощечины. А потом — резко толкнула его в грудь. Толчок вышел жалким, слабым — Олег даже не покачнулся, даже бровью не повел, будто мошка села на рубашку. Но сама попытка, этот жест отчаяния — вот что было важным. — Я теперь у тебя бухое тело? — голос дрогнул, в глазах мелькнула обида. — Мне вообще-то неприятно. — Правда глаза режет? — Олег наклонился ближе, почти вплотную к ее лицу, и Варя на секунду замерла, пойманная в ловушку его тяжелого взгляда. — От тебя за километр воняет этим дерьмом. Слова упали тяжело, грубо, как камни. Раньше он никогда так не высказывался — никогда не позволял себе этой жестокости, всегда находил слова помягче, подход поаккуратнее. Но сегодня будто что-то щелкнуло внутри. Будто лопнула последняя струна, которая удерживала его на грани приличий. Варя толкнула его снова — уже со психу, со всей дури, на которую была способна. Бесполезно. Он стоял как скала. — Варюш, — выдохнул Олег устало, но в голосе прорезалась сталь. — Что не так? Она кивнула на дверь — резко, дергано, с вызовом. — Может, я тогда пойду? Из горла вырвался нервный смешок — истеричный, некрасивый, колючий. — Хорошо, — Олег кивнул, и впервые за весь разговор его голос дрогнул по-настоящему. — Валяй. Впервые он реагировал так эмоционально на ее выкрутасы. Раньше всегда останавливал, уговаривал, за руки хватал. А сейчас — отпустил. Согласился. И от этого внутри Вари что-то болезненно сжалось. — Пойду шляться непонятно где, — бросила она через плечо, быстро натягивая обувь, пальцы тряслись, не слушались, шнурки путались. — Зато тебе не воняет. Она обернулась на пороге — с язвительной, злой улыбкой, за которой прятался испуг. Настоящий, липкий, холодный испуг от того, что он не остановил. Что не побежал следом. Что просто стоял и смотрел, как она уходит в ночь. Варя вышла из квартиры, чуть хлопнув дверью — не громко, но достаточно, чтобы Олег на кухне дернулся и раздраженно выдохнул. Ну и пусть. Иди куда хочешь. Надоело. Прошел час. Может, полтора. Олег сидел на кухне, крутил в пальцах так и не зажженную сигарету и пытался унять внутри эту противную тянущую тревогу, которая скреблась где-то под ребрами. Злость прошла, осталась только пустота и горькое послевкусие от их ссоры. А Варя тем временем шла по ночным улицам, петляя дворами, пытаясь хоть немного проветрить голову, вытрясти из себя этот дурацкий день, эти слова, эту боль. Она не сразу заметила их. Два здоровых мужика. Уже минут десять они шли за ней спокойным, размеренным шагом, не отставая, но и не приближаясь. Просто тени, просто силуэты, которые оказывались за спиной, в какой бы переулок она ни свернула. Хмурова ускорилась. Сердце забилось где-то в горле, пульс отдавал в висках глухими ударами. Она ныряла во дворы, петляла, как заяц, пытаясь оторваться, сбросить хвост — бесполезно. Они были рядом. Всегда рядом. Спокойные, неспешные, неотвратимые. Где-то глубоко внутри она уже жалела, что ушла. Жалела, что хлопнула дверью, что не осталась, не попыталась поговорить, не дала себе остыть. Но надежда еще теплилась — дурацкая, детская надежда, что все обойдется, что это просто совпадение, что она сейчас свернет еще раз и они отстанут. Когда она свернула в очередной темный переулок, мужчины резко ускорились. — Эй! — окликнул один, и голос прозвучал в ночной тишине, как выстрел. У Вари сердце пропустило удар. А потом рухнуло вниз и разбилось. Она рванула бежать — со всей дури, на которую была способна. Ноги несли вперед, дыхание сбилось, в глазах потемнело от страха. Только бы успеть, только бы вырваться, только бы… Она завернула за угол и врезалась взглядом прямо в них. Еще двое. Стояли впереди, перекрывая путь, массивные силуэты на фоне тусклого фонаря. Варя замерла, развернулась назад — там приближались те двое. Бежать некуда. — Что вам надо?.. — выдохнула она, и голос прозвучал тонко, жалко, по-детски испуганно. Первый усмехнулся. Шагнул ближе. — А ты догадайся. Руки схватили со спины — стальные, грубые, безжалостные. Мешок на голову накинули в одно движение, и мир погас, сменившись темнотой, пропахшей пылью и чем-то затхлым. Варя забилась, задергалась, закричала — инстинкт самосохранения включился на полную, выплеснулся наружу отчаянными попытками вырваться, укусить, ударить, позвать на помощь. Бесполезно. Ее закинули в машину — грубо, не церемонясь, как мешок с картошкой. Дверь хлопнула, мотор завелся, и они поехали. Всю дорогу в салоне стояла гробовая тишина. Та самая, которая страшнее любых криков и угроз. Варя сидела, прижимаясь спиной к холодной обшивке двери, и не могла пошевелиться. Темнота давила, мешок не давал дышать, сердце колотилось где-то в ушах, заглушая звуки мотора. Минуты тянулись бесконечно. Полчаса, которые показались вечностью. А потом машина остановилась. Ее выдернули наружу, сорвали мешок и — уехали. Просто уехали, оставив одну посреди леса. Или все-таки не одну? Резко — рука упала на плечо тяжелая, ледяная даже сквозь ткань куртки. — Погуляла? — голос Олега прозвучал в темноте так неожиданно, что Варя подпрыгнула на месте. Серьезный, холодный, без тени той теплоты, что была между ними обычно. Она отшатнулась, в шоке уставившись на него. Сердце, которое только-только начало приходить в себя после получасового ада, снова сорвалось в галоп. — Ты… — выдохнула Варя, и в голосе смешались неверие, страх и зарождающаяся ярость. — Это ты устроил?.. Олег даже бровью не повел. — Я звонил тебе пять раз, — произнес он ровно, будто не слышал вопроса. — Пять. — Это ты устроил?! — Варя прикрикнула, и голос сорвался где-то на грани истерики. Она уже понимала — по этому спокойному лицу, по этим холодным глазам — что да. Это он. Но в голове не укладывалось. Не могло укладываться. — Устроил что? — Олег склонил голову набок, рассматривая ее с каким-то пугающим любопытством. — Это издевательство надо мной! — выкрикнула Варя, и слезы, которые не шли полчаса, вдруг защипали в глазах. — Издевательство? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невеселой. — Я просто попросил своих парней приглядеть за тобой. И заодно подбросить до дома. Пауза. Варя смотрела на него, не веря своим ушам. — Хорошие ребята, — добавил Олег. — Добрые. Добрые. Это слово взорвалось в голове Вари фейерверком. Добрые. Те, кто накинул мешок на голову, кто закрутил руки, кто вез ее полчаса в гробовой тишине неизвестно куда, кто выкинул в лесу, как ненужную вещь, — добрые. Она ударила его. Со всей дури, со всей силы, вложив в этот удар весь страх, всю боль, всю дикую ярость, что клокотала внутри. Кулак врезался в его грудь — Олег даже не шелохнулся. Даже дыхание не сбил. Простоял, как скала, принимая этот жалкий удар. — Успокоилась? — спросил он, и в голосе слышалось усилие, с которым он себя сдерживал. День и так выдался нервный. Слишком нервный. — Добрые?! — Варя снова ударила. — Ты смеешься?! И еще раз. — Меня похитили! — удар. — Я думала, что это последние часы моей жизни! — еще удар, слабый, бессильный, но отчаянный. Кулаки молотили по его груди, а Олег стоял неподвижно, позволяя ей выплеснуть эту истерику, эту боль, этот страх. — Накинули мешок! — Варя уже почти кричала, захлебываясь слезами. — И увезли в лес! В лес, Олег! Ты понимаешь, что я там пережила?! Она била и била, пока силы не кончились, пока кулаки не ослабли, а крики не перешли во всхлипы. А потом просто стояла перед ним, трясясь всем телом, и смотрела в эти холодные, спокойные глаза, за которыми — она знала — пряталось что-то живое. Но сейчас она этого живого не видела. — Как видишь, нет, — на губах Олега дрогнула ехидная ухмылка, холодная, издевательская, от которой у Вари внутри все перевернулось. — Не понимаю, чего ты так испугалась. Ночью все-таки не только ты шататься любишь. Не ожидала? Варя смотрела на него и не верила. Этот человек, стоящий перед ней с этой мерзкой усмешкой, — тот которого она до смерти любит? Тот, кто всегда защищал, всегда был на ее стороне? — И как тебе ощущения? — он сжал руку на ее плече, пальцы впились в кожу даже сквозь ткань. Варя поджала губы. Взгляд, которым она на него смотрела, был полон такой обиды и злости, что, казалось, мог прожечь дыру. А потом рука взметнулась сама. Пощечина вышла звонкой, хлесткой — на всю ночную тишину. — Как ощущения?.. — голос дрожал от ярости. — У тебя крыша поехала уже. Она отшатнулась на шаг, пытаясь увеличить расстояние между ними, пытаясь вдохнуть, пытаясь понять, как жить дальше после сегодняшней ночи. Но Олег не отпустил. Резко схватил за руку, грубо притянул к себе, наклонившись к самому лицу. Его глаза — темные, тяжелые, чужие — смотрели в самую душу. — А теперь представь, что все это было по-настоящему, Варь, — выдохнул он ей в лицо, и от этого шепота по коже побежали мурашки. — Представь, как тебя отвозят в лес и терзают до потери пульса. А может, насилуют? Что для тебя страшнее? М? Варя дернулась, пытаясь вырваться, но хватка была мертвой. — Тебе Вадима было недостаточно? Слова упали, как камни. Вадим. Прошлое, которое она пыталась забыть. Кошмар, от которого до сих пор просыпалась в холодном поту. — Видимо, — Олег не ждал ответа. — До тебя просто по-другому не дойдет. Вот и все. Он выпрямился, резко дернул ее за собой. — А теперь идем. Варя взвилась. Рванулась из его хватки, зарычала от злости — по-настоящему, по-звериному, не контролируя себя. — Ты больной! — закричала она, молотя его свободной рукой по плечу, по спине, куда попало. Удары выходили слабыми, но в них вкладывалась вся боль, вся обида, вся бессильная ярость. — Сначала ты меня похищаешь, а что потом?! — Ты дура, по-другому не понимаешь, — Олег даже не пытался уворачиваться от ее ударов, просто держал крепко, вел к машине. — Моя вина? М? Ответь мне, Варь. Я звонил тебе пять раз. Ты ни разу мне не ответила. Ни разу. Голос его звенел от сдерживаемой ярости. Он реально волновался — волновался так, что внутри всё выворачивало наизнанку, а она даже не соизволила взять трубку. И никогда раньше он не позволял себе оскорблений в ее адрес — никогда. Даже таких, почти безобидных. Но сегодня все было иначе. Сегодня грань стерлась. — Сегодня вывез в лес, а завтра убьешь как Лену?! — выкрикнула Варя ему в спину, и слова эти упали между ними, как раскаленный металл на лед. Олег замер. Весь, целиком, будто наткнулся на невидимую стену. Флешбэк ударил наотмашь — без предупреждения, без пощады. Картинки, голоса, та ночь, та боль, которую он хоронил годами, закапывал глубоко внутри, заливал бетоном, лишь бы не чувствовать. Сейчас все это поднялось из темноты, схватило за горло ледяными пальцами. Медленно, очень медленно он обернулся через плечо. Взгляд, которым он на нее посмотрел, был таким тяжелым, таким выстуженным, что Варя на секунду перестала дышать. Никогда он так на нее не смотрел. Даже в самой страшной ссоре. Даже когда она переходила все границы. — Закрой рот, — произнес он тихо, но в этой тишине слышалась такая мощь, такая сдерживаемая тьма, что воздух вокруг будто загустел, превратился в кисель. — Придурок, — прорычала Варя в ответ, но голос предательски дрогнул. Она тоже никогда так себя не вела — никогда не заходила так далеко, не тыкала в самые больные места. Но остановиться уже не могла. Поезд несся под откос, и шлагбаумов больше не было. — Ты мне сейчас руку сломаешь, отпусти! — она снова дернулась, пытаясь вырваться из мертвой хватки, закрутилась на месте, как заводная. — Ты ее сама себе выворачиваешь, — Олег даже не повысил голоса, но в нем звенела сталь. — Не можешь ведь идти спокойно. Ведешь себя как истеричка. Он тащил ее к машине, а Варя не замолкала: — Так что? Я угадала? Насчет поэтапности твоих поступков? Олег резко развернул ее к себе — так, что они оказались нос к носу, и его дыхание обожгло лицо. — Какая же ты идиотка! — крикнул он, срываясь на крик впервые за весь вечер. — Я тебе, дуре, жизнь спас, напомнить? И вот это твоя благодарность? Голос сорвался. Он никогда так не повышал на нее тон — никогда. И сейчас сам не верил, что это происходит. Что они стоят посреди ночного леса и рвут друг друга на части словами, от которых потом будет тошнить. У Вари на глаза навернулись слезы — злые, обидные, которые она отчаянно пыталась сдержать. Губы дрожали, но взгляд оставался колючим, затравленным. — Ну конечно, всегда должно быть так, как хочешь ты, — выплюнул он сквозь зубы. — Юная принцесса. Все плохие, одна я хорошая. Я так понимаю? Тебе уже не пять лет. А о других ты просто не думаешь! — Олег уже не контролировал себя. Нервы сдали окончательно, полетели к чертям, рассыпались пеплом. — Я благодарна тебе за спасение моей жизни, — Варя процедила каждое слово сквозь зубы, глядя на него в упор, и в голосе звучала такая ненависть, что Олег на мгновение опешил. — Но к твоему поступку у меня просто ненависть. Совсем крыша едет? Ты от Сережи этого нахватался? — А чего ты Сережу во всем винишь, м? — Олег усмехнулся горько, зло, и усмешка исказила лицо. — Ах да, ты ведь никогда ни в чем не виновата. Виноват кто угодно, но не ты. Классика, Варь. — Даже Вадим до такого не додумывался, а ты устроил этот спектакль, чтобы потешить свое эго. Проучить меня. — из горла Вари вырвался нервный смех — истеричный, некрасивый, надломленный, больше похожий на всхлип. — А чего ж ты тогда сбежала от него? М? — Олег не останавливался, слова летели, как пули, и каждая попадала в цель. — Если Вадим был таким хорошим — ну и катилась бы к нему. Приехал же забирать. А нет, чего-то отнекивалась. Противоречишь себе, дорогая. Варя замерла. Слезы текли по щекам — горячие, соленые, бесконечные. Она даже не пыталась их вытирать. Просто стояла и смотрела на него — огромного, злого, чужого, говорящего такие слова, от которых внутри всё рвалось на части. — Ну ты и… — голос сорвался, она всхлипнула, закрыла лицо руками и просто заплакала. Навзрыд, по-детски, некрасиво, выплескивая все, что накопилось за этот бесконечный день. Олег молча довел ее до машины, почти впихнул на заднее сиденье, сам сел за руль. Всю дорогу до дома — ни слова. Только гул мотора и тишина, тяжелая, как свинцовое одеяло. Когда доехали, Варя молча вышла, даже не взглянув на него, и поплелась к подъезду. Олег вышел следом, молча зашел в квартиру, даже не взглянул в ее сторону. Она скрылась в спальне, а он сразу прошел в зал, рухнул на диван, уставился в потолок. Обида — да, была. Злость — осталась. Но внутри плескалось еще что-то, чему он не мог найти названия. Стыд? Горечь? Осознание, что они оба перешли черту, за которой уже ничего не будет по-прежнему? В комнате повисла тишина. Олег прислушивался к звукам из коридора — тишина, только всхлипы, приглушенные дверью. А потом медленно повернул голову. В сторону зеркала. Он поднялся, подошел ближе, вглядываясь в свое отражение. Черты лица — знакомые до каждой морщинки, до каждой тени под глазами. Но что-то в них было другое. Что-то, от чего внутри зашевелился холодок. Он смотрел на себя и не узнавал. Кто этот человек с тяжелым взглядом, который только что кричал на Варвару? Кто этот монстр, который тыкал ее лицом в самую больную правду? И где та грань, за которой он перестанет быть для нее опорой и станет для нее просто врагом?

***

В один из вечеров телефон Олега зазвонил снова. Он глянул на экран, выдохнул и принял вызов — с этим человеком никогда не знаешь, что случится через минуту, а игнорировать его было себе дороже. — Слушаю. — Олег, — голос Сережи звучал непривычно легко, почти игриво. — А ты был в Венеции? Ни приветствия, ни паузы, ни объяснений. Сразу в лоб. Олег усмехнулся в трубку, покосившись на Варю, которая сидела в кресле с книгой, делая вид, что не прислушивается к разговору. — А у тебя завалялась лишняя путевка в бизнес-классе? — ответил он с легкой иронией, намекая: ближе к делу давай. Сережа на том конце тихо рассмеялся. — Мне надо, чтобы ты поехал со мной, — в голосе проскользнула улыбка. — На неопределенный срок. Олег замер. Перевел взгляд на Варю — та уже не делала вид, а открыто смотрела на него, уловив напряжение в воздухе. — На месте тебе не сидится, — Олег потер переносицу, пытаясь осмыслить услышанное. — Залечь на дно решил? Первое, что пришло в голову — логично, после всего, что случилось, мог бы и пересидеть где-нибудь в тени. Но с Сережей никогда не было просто. — По делам, — мягко, но уклончиво ответил тот. — Я уже взял самолет на завтра. Олег молчал, переваривая. — Нужен только я? — спросил он, и в голосе проскользнула та самая осторожность, с которой он поглядывал на девушку. Сережа выдержал паузу, а потом усмехнулся — тихо, вкрадчиво. — М… Другие наемники тоже едут. Олег напрягся. Наемники — это слово редко предвещало что-то хорошее. — Ты хочешь взять Варю? — спросил он прямо, без обиняков. В трубке повисла тишина. Волков задумался — и это молчание говорило громче любых слов. — Ты чего-то боишься? — наконец произнес Сережа, и по голосу было слышно, что он улыбается. — Я же ее не трону. Да и тебе спокойнее будет, когда она рядом. Олег сжал челюсть. Смотрел на Варю, которая уже отложила книгу и смотрела на него с немым вопросом. — Во сколько самолет? — спросил он ровно, без лишних эмоций. Разумовский на том конце довольно хмыкнул: — В девять утра. — Он замолчал на секунду, и в этой паузе Олег успел напрячься. — И еще одна просьба, — продолжил Сережа, и в голосе проскользнули знакомые нотки — тот самый тон, когда он не принимает возражений. — Похитьте мне Варвару. Олег замер, вскинул бровь, хотя собеседник этого и не видел. — Она разве не с тобой? — спросил он осторожно. — Нет. Мы немного поссорились. — И где она? — Олег потер переносицу, пытаясь въехать в ситуацию. Он вообще не понимал, что происходит и зачем ему в это влезать. — Без понятия, — в голосе Сережи мелькнуло раздражение. — Попроси Варю узнать. Она даже с съемной квартиры съехала. Олег выдохнул: — Попробую, — ответил он без особого энтузиазма. — Отлично. Тогда жду вас втроем в Венеции. Олег открыл рот, чтобы задать хоть один из сотни вопросов, роившихся в голове, но в трубке уже раздались короткие гудки. Сбросил. Как всегда. Он уставился на телефон, переваривая услышанное. Похитить Варвару. Венеция. Втроем. С ума сойти.