Часть 2

Конкурировать с великой ждановской любовью — проще простого. Воропаев трезв (преимущественно, но когда он позволяет себе бокал-другой на встречах, то он не едет после этого под окна к Пушкаревой). Воропаев не хватает Катю за руки (о, он бы с удовольствием бы хватал, но еще в детстве отец крепко вбил ему в голову, что так симпатию женщины получить невозможно). Воропаев вообще не преследует Катю — зачем? Она не должна его бояться, у нее должно быть чувство свободы, она должна ощущать себя с ним рядом комфортно, в идеале — сама искать с ним взаимодействия, но, по крайней мере, не возражать открыто против любых его предложений в первый же момент. Кира водит ее по магазинам, презентациям, и, насколько Воропаеву известно, они даже проводят вечер за бокалом вина после какой-то выставки, приглашения на которую он передает Кире сам. Кира рассказывает ей о компании, о своем детстве, немного о Саше — самую малость: нужно разжечь интерес, а не сформировать стойкое отвращение. Кира даже упоминает как-то, что она была у Катерины дома, но подробности рассказать отказывается. Жданов же терроризирует Катю звонками (Воропаев слышит, как об этом судачат Тропинкина с Кривенцовой), Жданов поджидает Катю возле ее дома (Зорькин интересуется у Потапкина, можно ли купить какое-нибудь ружье, не имея разрешения на оружие — да тут у Кати незадачливый один ухажер объявился), Жданов не дает проходу Кате в «ЗимаЛетто» (об этом Александру упоминает сам Малиновский). Жданова слишком много в Катиной жизни, Воропаева — слишком мало. Но поменять местами эти два утверждения — всего лишь вопрос времени. И Воропаев очень старается его приблизить. Главное, не перегнуть палку. Пару раз он забирает их с Кирой после каких-то мероприятий и развозит по домам. Сначала Катю, потом Киру. Как бы ни хотелось сделать иначе. Пару раз он присылает ей на почту вопросы по положению дел в компании — ничего острого, ничего опасного, ничего обвиняющего, скорее просьба объяснить некоторые процессы, Господи, да ему бы это любой бухгалтер бы объяснил, но зачем ему любой бухгалтер, если ему нужна Катя? Он даже по одному разу звонит с какими-то мелкими вопросами Зорькину и Валерию Сергеевичу — умеешь ты запутывать следы, Воропаев. Жданов-старший упорно не приглашает его на встречи-обсуждения. Однажды он встречает их с Катериной в «Бон Аппетит» — Александр и сам с удовольствием сводил бы сюда Катю, а вместо этого у него здесь встреча с итальянскими инвесторами. К счастью (или к сожалению) инвесторы будут инвестировать не в его собственные проекты, он тут для статусности, как представитель министерства, так что он вполне может себе позволить, извинившись, подойти поприветствовать «своих». Катя пьет сок, судя по цвету жидкости в стакане — персиковый, и он делает себе зарубку в памяти, вяло ковыряется в салатных листьях — не любит зелень или Павел уже испортил настроение? — Добрый вечер, — подходит он к их столику. Павел сразу же кривится, а Катя смотрит на Александра с настороженностью и в то же время надеждой. Он сглатывает, потому что все это слишком неподходящий момент, слишком много всего сразу, а у него ведь есть и свои обязательства перед людьми. Сам того не ведая, ему помогает Павел. — Подумайте, как следует, Катя, — предлагает он, поднимаясь. — Не слишком ли часто мы случайно пересекаемся, Саша? О, знал бы он, насколько случайно. Павел уходит, Катя поднимается было в след за ним, но по промелькнувшей было растерянности на ее лице Воропаев понимает: Павел Олегович снова в своем репертуаре. Он сам делает знак официанту, перехватывает папочку со счетом. Мысленно обещает Павлу посчитаться по всем счетам. Он уверен: денег у Кати бы хватило, она не из тех, кто ходит на встречи без кошелька, но зачем доставлять ей неудобства. Она было пытается возразить, но Воропаев уже увлекает ее к своему столику. Секунда размышлений на тему того, прилично ли приглашать даму за столик в компанию мужчин или приличнее было подсесть к ней, но куда ему тогда деть этих дурацких инвесторов? Он представляет присутствующих Катерине. — Вам будет интереснее, чем с Павлом, — быстро шепчет ей на ухо, отодвигает стул рядом с собой, представляет ее как своего давнего друга и очень хорошего специалиста по экономическому развитию — Катерина Валерьевна сейчас как раз занимается компанией нашей семьи. Итальянцы в восторге от встречи, коллеги из министерства сначала хмурятся, но к концу ужина он уже уверен, что ему придется оберегать от них Катерину. К счастью, его коллеги откланиваются, бросив на него и Катю, и итальянцев, и второй за вечер незакрытый счет. Пушкарева, кажется, даже немного посмеивается. Ему бы отвезти итальянцев в их гостиницу — сюда они приехали с ним, и подбросить Катю домой. Но она болтает с итальянцами о Москве, Воропаев плохо понимает, потому что с одним из них она общается по-французски, со вторым на немецком. К счастью, итальянцы все-таки переходят обратно на английский, видимо, их познания немецкого и французского ниже, чем у Катерины, чем не повод для гордости? В итоге он везет всех на Красную площадь, итальянцы в восторге, Катя рекомендует им какие-то экскурсии, места, обязательные к посещению, они любуются кремлевскими звездами, а Воропаев все пытается утащить их в Александровский сад — там темнее, там они будут продолжать смотреть на кремлевские стены, а он, если повезет, тайком возьмет Катю за руку. Он удачно подхватывает ее под руку, когда она оступается на брусчатке. Итальянцы улыбаются, что-то говорят о том, что прогуляются до гостиницы. Одних они их, конечно, не отпускают, приходится устроить вечерний променад по Воздвиженке, но Воропаев доволен: Катю он так и не отпускает, позволяя итальянцам идти на пару шагов впереди. Катя им что-то рассказывает о Москве, Воропаев не вслушивается, пытаясь запомнить ощущение накатившего покоя и счастья. Они не спеша возвращаются назад на Тверскую. Здесь полно гуляющей молодежи, гуляющих парочек и Воропаев почти уверен, что они со стороны смотрятся также — молодые, счастливые и влюбленные. Ладно, влюблен здесь только он один, но и это одиночество пока лишь вопрос времени. Он привозит ее на Авдеенко уже ближе к полуночи. И этот вечер, который мог бы стать одним из самых лучших, самых счастливых, начинает превращаться в просто ужасный. Отвратительнейший. Потому что Жданов снова дежурит у подъезда. Потому что Жданов зол. И пьян. И два последних пункта, безусловно, взаимосвязаны. И не известно еще, в каком порядке их было бы правильно перечислять. Воропаев осторожно отодвигает Катю себе за спину, ему всего-то нужно проводить ее сначала до подъезда, потом до квартиры. Желательно, чтобы Андрей при этом оставался на улице. — Нагулялась? — раздраженно интересуется Андрей. — С ним! Тебе что, реально все равно, перед кем из акционеров ноги раздвинуть? Уже дала ему? Воропаев не бьет Жданова только по одной причине: у него на локте повисла Катя, не давая ему замахнуться, ударить, почувствовать, как костяшки пальцев разбиваются о чужие зубы, как сминается чужой нос после второго замаха, как… Одно он понимает точно: что бы ни случилось дальше, как бы не складывались потом его с Катей отношения, Жданов в своей с Катей истории поставил точку. Жирную такую. Воропаев даже может быть предпочел бы, чтобы она была поставлена не настолько жестко — ради Кати, конечно. Но тут теперь без вариантов: со Ждановым она не будет больше ни за что и никогда. Такое обычно не прощают. Даже любимому мужчине. Даже тому, которому ты веришь. А здесь вера рухнула задолго до. — Что тут у вас? — раздается голос от подъезда. — Катюх, ты почему домой не идешь? Андрей Павлович? Добрый вечер. — Папа? — Катя отвлекается на отца. — Папа, это Александр Юрьевич. — Знаю я Александра Юрьевича, — как-то недовольно тянет Пушкарев у него за спиной. Но Жданов тоже улавливает это недовольство в голосе катиного отца. — А Валерий Сергеевич в курсе, Катенька, что вы повелись на сладкие речи Александра Юрьевича? Что он тебя ебёт только ради того, чтобы получить «ЗимаЛетто» себе. Тебе что, настолько все равно с кем, с ним или со мной? Как вы так можете, Кать? — Катюх, что он такое говорит? Ты с ним? У него же невеста? — А что ей в тот момент было до моей невесты? Вешалась сама мне на шею, чуть ли не умоляла, чтобы я ее трахнул. Воропаев все-таки бьет Жданова в челюсть. Сбивает с ног. От того, чтобы начать его пинать, его останавливает Катин испуганный крик: — Папа! И Воропаев все-таки успевает подхватить Валерия Сергеевича. — Звони в скорую, — бросает он Кате, пока пытается усадить Пушкарева на скамейку. Что же, знакомство с Катиной матерью он представлял себе совсем не так. Она спустилась вниз, увидев всю картину из окна. Вызвоненный Катериной Зорькин уводит Жданова к себе домой буквально за пару минут до приезда скорой. — Только не звони Кире, — просит его Воропаев. Не хватает еще, если этот идиот что-нибудь подобное наговорит его сестре. А он непременно наговорит. Катина мать все порывается отвести мужа домой, но Воропаев не дает: — Сначала вверх, потом вниз, нет. С врачом из скорой тоже договаривается он: везите в лучшую из тех больниц, которые в этот момент готовы принять пациента, остальное решать будем после. Врач категоричен только в одном: в карете скорой помощи с Пушкаревым может поехать только один человек. Катя с матерью растерянно переглядываются, и Воропаев снова вмешивается: — Елена Александровна едет с Валерием Сергеевичем. Катя сразу же пытается что-то возразить, но он ее прерывает: — Быстрее, мы на машине следом. Катя всю дорогу дрожит, и он совершенно не знает, как ее успокоить. У него такого в жизни не было, у него все закончилось в один момент — раз и никого не осталось. Он не знает, как ждать, он не знает, что нужно говорить в таких ситуациях. Он помогает ей выйти из машины, остается с ней в коридоре, гладит ее по плечу, закутывает в свой пиджак. Валерия Сергеевича госпитализируют, Елене Александровне разрешают остаться с ним: Воропаев отваливает врачу крупную сумму. Ему обещают, что утром больного осмотрит лично заведующий отделением (Воропаев вздыхает, понятно, что не бесплатно), заверяют, что каждые полчаса к Пушкареву будет наведываться медсестра (деньги для нее он сует Елене Александровне), что никакой угрозы жизни нет, но утром больному проведут дополнительные обследования, все в лучшем виде, Александр Юрьевич (и он читает во взгляде врача: готовьтесь раскошелиться, Александр Юрьевич). Пусть, ему не жалко, главное, чтобы с Катиным отцом все было хорошо. Прежде чем везти ее домой, Воропаев поит Катерину еле теплым малиновым чаем из автомата. От малины там только химозный аромат, но при попытках выбрать какой-то другой чай или кофе автомат просто выплевывает деньги назад. Пока Катя давится чаем, он набирает сначала Зорькина — Жданов спит у него в комнате, на его кровати, и Зорькин этим фактом крайне недоволен. Потом звонит Кире — Кира трубку снимает моментально, в отличие от Зорькина, она очень недовольна тем, что Жданов не ночует в ее кровати: оказывается, они сегодня пытались помириться, но, кажется, что—то пошло не так. Да уж не так! Он коротко говорит Кире, что Жданов в надежном месте и с надежным человеком, проспится, разберутся. Рассказывает, что Пушкарев в больнице, в том числе и стараниями Жданова. — Как Катя? — сразу же спрашивает Кира, и в ее голосе Воропаев даже слышит участие. Катя же опять плачет, ужасный малиновый чай допит (Воропаев свой стаканчик выбросил в мусорку вместе с жидкостью), так что он вновь укутывает Катю в свой пиджак, который она уже успела с себя сбросить, увозит ее домой, предварительно заверив Елену Александровну, что утром, часам к десяти он приедет, чтобы решить все вопросы. — Вы Катеньку одну не оставляйте, — просит она. И Воропаев судорожно сглатывает. Они приезжают к ней домой уже почти в три часа ночи. Она стелет ему постель на диване. Он долго решает, снимать ли брюки: и неловко, и как он завтра в мятых будет весь день ходить? Катя решает его сомнения, притаскивая новые спортивные штаны, ее отцу они, видимо, были маловаты, Воропаеву — коротки, манжеты со штанин Катерина срезает самолично. Воропаев даже задремывает, когда она скользит к нему под одеяло. Дрожит. Чуть не плачет. Просит: — Пожалуйста. Он ее понимает: адреналин, нервы, хочется тепла и участия. Понимает. Хочет. И отказывает. — Нет, — говорит он, — Не нужно, не так, Кать. Она дрожит еще сильнее. — Я думала, что вы хотите. Простите. Мне почему-то казалось, что вы хотите. Но я понимаю: вам противно теперь, такую как я… Вы не хотели всего этого, всех этих проблем, вы просто думали, что так будет проще вернуть компанию, я подарю ее вам завтра, я… Она пытается встать с дивана, но он притягивает ее к себе, закутывает в плед, прижимает к себе. — Тшшшш, — шепчет он. — Я очень хочу, ты просто не представляешь, насколько сильно я хочу. Но так мы не будем. В тебе сейчас говорят нервы. Тебе просто хочется, чтобы тебя обняли, хочется, чтобы рядом был живой человек, тшшшшш, — он пытается слегка покачивать ее в своих руках. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, что ты со мной сейчас делаешь. Но если я соглашусь, если я уступлю сейчас тебе, то это просто будет на один раз. Ты потом закроешься от меня. Будешь бегать, прятаться. А я так не хочу. У нас все с тобой будет, я все сделаю ради этого, понимаешь? И не надо мне ничего дарить, хочешь, оставь себе эту ужасную компанию, что мне делать с ней, мне ты нужна, а не компания. Александр обнимает Катю, и она тихо плачет на его плече. Он гладит ее по волосам, шепчет ей на ухо нежные слова, не выпускает из своих объятий. Она засыпает, устав от слез, а он до рассвета вглядывается в темноту. Утром Катерина варит ему кофе, нарезает бутерброды, но не смотрит на него, совсем. И ему становится страшно — гребанный Жданов, если сейчас все разрушится… — Катя, посмотри на меня, — просит он. Она качает головой, нарезая ему кружками апельсин. — Кать! Даже головы не поворачивает. Он решительно встает со стула, обнимает ее со спины, осторожно вынимая у нее из рук нож, откладывая его подальше от края стола, чтобы не порезалась. — Знаешь, как мне хорошо с тобой рядом, — шепчет он ей. — Знаешь, как я хочу, чтобы все было по-настоящему, я так, блядь, старался! Я старался, чтобы все медленно и красиво, чтобы ты ко мне привыкла, чтобы тебе было со мной комфортно, чтобы тебе было приятно со мной общаться. — Мне приятно, — хрипло говорит она. — Я просто, я не знаю, я… Так быстро, я не люб… — Тшшшш, — снова просит он. — Ты просто не торопись. Я не жду от тебя сейчас никаких признаний, не прошу ни на что согласий, не зову прямо сейчас замуж, хотя, знаешь, я, если что, готов. Просто если ты не против, ты дай мне возможность это все также медленно и потихоньку развивать, да? Я не буду тебя ни к чему принуждать, Кать. Одно твое слово — и все сразу же закончится, просто… Пожалуйста, дай мне хотя бы один шанс, чтобы все закончилось не так по-дурацки. Я хочу, чтобы ты выбрала свободно, понимаешь? Если я тебе не нужен, если ты меня не хочешь, если ты не готова ни к чему со мной, если ты уверена, что ты меня никогда не полюбишь — это одно. Это твой выбор, твое решение. А если вот так, просто из-за обстоятельств, просто из-за чужих слов, то я тебя прошу, один шанс, немного времени, чтобы я все исправил. Он едет на работу, но сосредоточиться на документах не может. Думает. Вспоминает. К вечеру он возвращается к себе домой уже распаленный, уверенный, что просчитался — дурак ты, Воропаев! Нужно было соглашаться тогда, когда она предлагала. Решил поиграть в благородного, а теперь? Он отправляется в душ, у него встает при одном только воспоминании о ее теле, прижимавшемуся к нему. Он быстро двигает рукой, представляя, как это все могло бы быть. Как он бы ее целовал, как снимал бы с нее ночную рубашку, как целовал бы ее грудь, водил бы пенисом между бедер, проверяя ее влажность и готовность, а потом просто толкнулся бы сразу на всю длину — и Катерина была бы тесная и жаркая. Невероятная. Принадлежащая ему. Но пока она — не его. А ему только и остается, что забрызгать кафель. Домой к Пушкаревым он является без звонка и без приглашения. Катерина впускает его в квартиру и он слышит голос Елены Александровны из кухни: — Катюш, кто пришел? Коля что-то забыл? Или это Миша? Миша? Кто, блядь, такой Миша? С Мишей Катерину, оказывается, знакомит Юлиана. Совместная поездка у них сорвалась благодаря Павлу, но Виноградова попросила за небольшую оплату составить бизнес-план для раскрутки ресторана своего нового клиента — некоего Михаила Борщева. Борщев даже заходил к Катерине сегодня, просидел на кухне несколько часов, рассказывая о своем будущем ресторане. — Что там с бизнес-планом? — выхватывает Воропаев главное. Придется искать инвестора для этого Миши, не хватало еще, чтобы и он сюда таскался, тут и так слишком много лишнего народа. То вот Коля питается, то Жданов под окнами буянит. А должен остаться один Воропаев. Но, кажется, обсуждение бизнес-планов — весьма выгодная стратегия. Катерина приглашает его в свою комнату, и, сев рядом с ним на старенький диванчик, показывает ему цифры, графики, выкладки и будущую прибыль. Целует он ее первым: она неловко повернулась к нему так, что они оказались сидящими лицом к лицу. И как тут устоять? Он позволяет себе слишком многое: касаться ее губ, целовать ей шею, ключицы в вырезе блузки, скользить рукой по ее ноге, не задерживаясь на границе, обозначенной длиной юбки. Он позволяет себе слишком мало: потому что на нем по-прежнему и пиджак, и душащий его галстук. Он позволяет себе, им эту реальность, в которой она отвечает на его поцелуи, не возражает против его касаний, даже когда он пальцами касается ее там до тех пор, пока она громко и протяжно не стонет, уткнувшись носом куда-то в его шею. — Извини, — хрипит он, поднимается с дивана, поправляя натянутые брюки, и неловко, прикрывая все там снятым пиджаком, выходит из комнаты. Кажется, что-то спрашивает у него из кухни Елена Александровна, он не обращает внимание. В ванной включает холодную воду, засовывает голову под кран — вряд ли поможет, но других вариантов у него нет. Он возвращается минут через десять, замирая у приоткрытой двери, невольно подслушивая не предназначенный для него разговор. — Катюш, — интересуется ее мать, — что-то Саша так промчался по коридору, у вас все хорошо? Катя пожимает плечами, а что она может ответить? У них все отлично, он довел ее руками до оргазма и помчался в ванную то ли принять ледяной душ, то ли подрочить там как следует. — Кать, Саша твой большой мальчик уже, ему, наверное, одних поцелуев недостаточно. — Мама! — восклицает Катя. Еще как недостаточно, Катя это и сама прекрасно почувствовала. Лишь бы не решила, что теперь слишком запутанно. Слишком! Александр заглядывает в комнату осторожно, словно опасаясь, что Катя может его сразу выгнать — Простите, Елена Александровна, — улыбается он. — Что-то сегодня душно, почувствовал себя нехорошо, нужно было умыться. — Ой, Сашенька, давайте я вам сделаю чаю. Или, может быть холодной воды принести? Воропаев улыбается еще сильнее. — Не стоит беспокойства, мне уже лучше. — Я все-таки поставлю чайник, может быть, вы вместе с Катенькой выпьете чаю. Катя только лицо ладонями закрывает. Воропаев осторожно берет ее руки в свои, отодвигает чуть в сторону. — Что такое? — мягко спрашивает он. — Все хорошо, Катя? Я сделал что-то не так? Катю из больницы от отца забирает Кира. Привозит к Воропаеву домой — даже без предупреждения. Хорошо, что он уже дома, хорошо, что он один (впрочем, он уже давно один, потому что ему не нужен никто кроме одной очень несговорчивой Пушкаревой, и жаль, что он тогда повелся на знакомство с Клочковой), хорошо, что ему буквально за пять минут до их приезда привезли заказ из ресторана, а заказал он много, чтобы не только поужинать (сначала просто поужинать, а потом еще и плотненько перекусить перед сном, если он заработается с документами), но и позавтракать, а потом и еще разок поужинать на следующий день. Пока Пушкарева моет руки в ванной: жидкое мыло во флаконе на полке, зеленое полотенце на крючке — чистое, можно пользоваться, он хмуро разглядывает Киру. — Тебе не кажется, — говорит он, — что вы с Катей как-то внезапно слишком сблизились? Не то, чтобы я сильно против, — поспешно добавляет он, — но это немного… удивляет? Кира молчит, перебирая пластиковые коробочки в пакете. — Кир! — он не выдерживает, тянется отобрать у нее контейнеры с… чем—то там, чтоб он помнил, что он там поназаказывал! — Знаешь, Саша, — она оглядывается, проверяя, не вышла ли Катерина из ванной. — У нас с Пушкаревой оказалось куда больше общего, чем можно было бы подумать изначально. Мы с ней обе были преданны одному и тому же человеку. И знаешь, что самое удивительное? Мы также одинаково с ней преданы этим самым человеком. — Кир, — он осторожно привлекает сестру к себе, обнимая. — Кир. Она на секунду прижимается головой к его плечу, и сразу же отстраняется. — Это больно. Но это уже не важно. — Я не хочу, чтобы ты потеряла себя. — А я не знаю, какая я — я, вот в чем дело, понимаешь? Я все еще хочу за него бороться, хотя уже не уверена, что мне это нужно. Так что не надо думать обо мне лучше, чем я есть, я просто зачищаю для себя пространство. Может, он не будет со мной. Ладно, но с ней он тоже не будет. И самое болезненное, что только может для него быть, это если она будет с тобой, раз уж ты так этого хочешь. — А она? — переспрашивает Воропаев. — Ты не собираешься подумать о том, чего хочет она? — Я не собираюсь никого насильно заставлять, — фыркает Кира, краем глаза замечая, как открывается дверь в ванную. — Ты сам все сделаешь, тебе просто немного нужно постараться. Просто постарайся, Саша, ты стараешься для себя. И немного для меня. Он кивает, а потом все-таки начинает доставать контейнеры из пакетов. — Итак, дамы, у нас тут есть салат с осьминогом, салат с грушей и уткой, что-то похожее на оливье, овощи гриль, бефстроганов с картофельным пюре и маринованным огурчиком, запеченный лосось со спаржей, крем-суп из шампиньонов, куриный паштет и два кусочка шоколадного торта. Кто что будет? И кто из вас сварит мне кофе? Кира вздыхает и отбирает у него контейнеры. — Доставай тарелки, — командует она. — Катя, вы справитесь с кофе? С кофе Пушкарева справляется. Кира тем временем накрывает на стол, раскладывая салаты по небольшим салатницам, намазывая горячие тосты, только что поджаренные в тостере, куриным паштетом и распределяя горячее и гарниры на три части. Суп достается Воропаеву, поскольку Кира решает, что грибы — слишком тяжелая пища на ночь. Торт они делят по-честному: один кусок забирает себе Кира, второй Воропаев с Катей делят пополам. Саша даже не утруждается ножом и второй тарелкой, отделяя себе кусочки прямо рядом с катиной ложечкой. Катя в первый момент вздрагивает, а потом расслабляется, оставляет ему обязательно попробовать кремовую верхушку и соглашается, что бок торта, посыпанный шоколадной крошкой, чудо, как хорош. Воропаев пододвигает в ее сторону остатки этого бока, и Катя послушно набирает сладкую массу в ложку: тыкание приборами не сказывается позитивно на внешнем виде и структуре торта. Он искренне предлагает ей подъехать на выписку Валерия Сергеевича, забрать их всех, отвезти домой. — Саша, спасибо, мы сами, — говорит она, и он сначала даже обижается. Потому что а что такого, он же поможет, зачем такси, когда у него есть машина. Катя как-то неуверенно мнется, и он понимает: — Ты не хочешь, чтобы я контактировал с твоим отцом? Я бы никогда себе не позволил при нем ничего компрометирующего тебя. Она молчит, и он добавляет, почти отчаянно: — Веришь? Никогда. Ему почему-то отчаянно важно знать, что она не думает, будто он может устроить какую-нибудь выходку. Может быть, раньше. До всего этого. Но теперь-то он поумнел, ведь поумнел же? — Дело не в тебе, — она осторожно подбирает слова. Все-таки боится обидеть? — Я не хочу, чтобы хоть что-нибудь напоминало ту ситуацию у подъезда, я не хочу, чтобы возникали вопросы, а они неминуемо возникнут. Я не хочу объяснять, кто ты, я не хочу объяснять, почему Андрей, — она словно запинается, — почему Андрей Павлович вел себя так, как он вел. Слишком много вопросов, Саш. И эти ответы не то, что мой отец должен услышать. — Я тебя понял, — он произносит это достаточно сухо, а сам думает, что неужели ни сам Пушкарев, ни Елена Александровна до сих пор не сказали дочери, что Воропаев уже несколько раз был в больнице у Валерия Сергеевича? И если она не знает, то должен ли он ей рассказать? Что будет, если он скроет? Просто забудет рассказать, сделает вид, что ничего такого? — Катя, — говорит он, — я тут, кажется, должен тебе кое в чем признаться. Он приходит как раз вовремя. Ну как вовремя, его никто, разумеется, не ждал. Но боевые действия были в самом разгаре. Бледный, забившийся в угол Зорькин, насупленный и недовольный Валерий Сергеевич, Катя с красными глазами и упрямо вздернутым носом, и Елена Александровна, открывшая ему дверь и шепотом предложившая: — Может, вы в другой раз Катеньку навестите, Сашенька? — Она занята? — уточняет он. Катина мама качает головой и все-таки проводит гостя на кухню, где он и застает эту картину. — Катенька, а к тебе вот тут Александр Юрьевич, — Елена Александровна явно пытается разрядить обстановку, вот только первым сдаваться никто не собирался. Пришлось переводить огонь на себя. — Добрый вечер, Валерий Сергеевич. — Добрый, — ворчит Пушкарев. — Может, хоть вы мне сможете объяснить, что это за история с залогом компании? Катя, наверное, обижается на него и не берет трубку второй день. Зорькин долго выслушивает Александра по телефону и просто отказывается что-либо пояснять со словами: — Почему вы вообще об этом у меня интересуетесь, Александр Юрьевич? Если человек не отвечает на ваши звонки, возможно, просто представьте себе хотя бы на минуточку, что возможна такая ситуация, что этот человек просто не хочет отвечать на ваш звонок и разговаривать с вами. Воропаев молчит, переваривая эту мысль. Наверное, только наверное, у нее есть такое право, но… Это же не кто-нибудь ей звонит, а он. Александр Воропаев. Акционер этой долбанной компании, а еще немного неравнодушный мужчина. — У нее все в порядке? — из всех вопросов он выбирает самый важный. — Да, — говорит Зорькин. — у нее все в полном порядке, насколько только может быть в порядке после всей этой истории. Трубку Катя усердно не берет. И городской телефон не отвечает. Во дворе его встречают темные окна, и ему становится по-настоящему страшно. К Кире он приезжает в совершенно заполошном состоянии, выкидывает из ее квартиры Никиту Минаева (кажется, он когда-то был влюблен в Киру? Кажется, он сейчас известный девелопер? Кажется, у его сестры появился хоть какой-то интерес к кому-то кроме Андрюшечки?). Да не наплевать ли сейчас на все это. — Кира, найди мне Пушкареву. Узнай хоть что-нибудь. Я тебя прошу. Он готов перед сестрой на коленях валяться. Кира просто смотрит на Александра грустно, даже не ругается из-за выгнанного Никитоса. — Как же тебя прижало то, Сашка, — качает головой она. — Вот теперь, теперь скажи мне, глядя мне прямо в глаза, повтори свою любимую речь про то, что мне давным-давно пора было уйти от Андрея, что нельзя терпеть такое обращение, что это не любовь! Что ты молчишь, Саша? — Она резко поворачивается к нему, а потом просто взмахивает рукой, словно отпуская ситуацию. Падает на стоящий диван, а он осторожно опускается рядом с ней. Кира слегка надавливает ему на плечи, и он опускает голову ей на колени, сворачиваясь на этом диване чуть ли не в клубок, Кира осторожно гладит его по волосам. Ее движения успокаивают. — Какие же мы дураки с тобой, Сашка. Она берет телефон с журнального столика и ищет нужный контакт. Воропаев легко целует ее в коленку, скрытую плотной брючной тканью. Она снова проводит по его волосам, не убирает руку, даже когда ей отвечают. — Привет, — говорит она. — Тебя тут все немножко потеряли. — Ах, Коля знал. Хорошо. И когда? В дверь настойчиво звонят, и Воропаев почти уверен, что это девелопер Минаев взвесил все риски и вернулся выяснять с Воропаевым отношения. — Я тебя встречу, — говорит тем временем Кира. — Нет, это не обсуждается. Дождись меня. Она откладывает телефон в сторону, и слегка дергает Воропаева за прядь волос. — Мы будем открывать или нет? — Что с Катей? — спрашивает он. — Она отправила родителей в санаторий в область. На три дня взяла там номер и себе, чтобы побыть с ними, проследить, как отец устроится, организовать все процедуры. И да, Зорькин обо всем знал. Воропаев сжимает кулаки, а звонок в дверь повторяется. — Через час она приедет на Ленинградский вокзал. Я еду ее встречать, если хочешь, можешь со мной. — Я могу и один. — Не можешь, — фыркает Кира. — Я не собираюсь торчать тут и слушать, как Минаев балуется со звонком. Всю дорогу Кира молчит: у подъезда с ней пытался объясниться Никита, но Кира разговаривать с ним не стала, отмахнулась: — Никит, извини, мы с Сашей опаздываем. Воропаев, конечно, думал ей сказать, что не стоит пудрить мозги мужику, если уже понимаешь, что ничего у вас не выйдет, но промолчал, чтобы не портить Кире настроение еще больше. Промолчал не потому, что он был настолько заботливым и внимательным братом, а потому, что непременно разозлившись на такие слова, Кира бы начала выносить мозг уже ему, слишком уж шатким и неоднозначным было его собственное положение. Пушкарева очень удачно падает прямо со ступенек вагона ему на руки. Кира по дороге вызнала номер вагона, так что подошли они вовремя. — Простите, Александр Юрьевич. Вот так вот. Александр Юрьевич. Но у него все равно дух захватывает, когда он прижимает ее к себе. Осторожно отпускает. — Добрый вечер, Катя. К машине они идут молча. Кира утягивает Катю на заднее сиденье, и они там всю дорогу шепотом что-то обсуждают. Воропаев не вмешивается, барабанит молча пальцами по рулю, размышляет, как лучше поступить: привезти всех к Кире? Попробовать заманить Катерину к себе? Отвезти ее домой, где проводить сначала до квартиры, потом… а кто сказал, что она не сможет вызвать себе от Киры такси или захлопнуть дверь перед его носом? Он паркуется у Киры во дворе, замирая от страха. Открывает сестре дверь, бросает заполошный взгляд на Катерину: время позднее, по-хорошему ему бы проводить сестру прямо до квартиры, тем более, что ее может ждать разочарованный и возмущенный Минаев, но Пушкарева всегда отличалась независимостью, гордостью — эти качества безумно привлекали его в ней, но а как сбежит из машины? Катя ловит его взгляд, вздыхает: — Я дождусь вас, Александр Юрьевич. Он кивает, на всякий случай говорит ей заблокировать двери. Доводит Киру до двери в ее квартиру — Минаева нигде нет. Кира целует брата в щеку и просит: — Ты только не психуй, Саш. По-моему, Катерина запуталась. Ты ей симпатичен, но… у вас сложное общее прошлое, сложные обстоятельства. Наверное, она и сама сейчас не уверена в том, что именно она хочет. Ты можешь бороться дальше, но… — Что но? — спрашивает он, чувствуя, как в горле пересохло. — Только она сама может сделать выбор. Не ты, она. Увы, так бывает. В моем случае выбор сделал Андрей. Ей повезет больше, она будет выбирать сама. А тебе, братец, остается только ждать. И надеяться. Она вставляет ключи в замочную скважину, отпирает дверь, отвернувшись от Александра. — Спокойной ночи, — говорит он. Катя все-таки дожидается его в машине. Не то, чтобы у него были сомнения после того, как она сама ему пообещала его дождаться, но… они были. Воропаев легонько стучит в лобовое стекло, она вздрагивает, но сразу же разблокирует ему двери. Он усаживается на водительское сидение, заводит машину, и задумчиво смотрит на Катерину в зеркале заднего вида. Машина — не самое подходящее место для серьезного разговора. Везти ее куда-то? Она явно устала с дороги. Напроситься домой — тоже не слишком прилично. Но и откладывать этот разговор уже просто невозможно. Он думал, что все будет легко. Ему казалось, что они просто будут постепенно двигаться вперед, и через какое-то время придут к признанию себя как пары. Он был уверен, что ему и нужно-то совсем немного, но теперь… теперь он ни в чем не был уверен, и казалось, что их отношения буквально за какую-то неделю превратились буквально ни во что, они с Катей будто сделали огромный шаг назад. Может быть, он тогда поторопился с ласками? Она была не готова не только к сексу, но и к такому взаимодействию. А он пошел на поводу у собственных инстинктов, поддался сиюминутному желанию, и вот, пожалуйста, теперь он потеряет все. Он останавливает двигатель и оборачивается к Пушкаревой: — Могу я потратить еще пару минут вашего времени, очень курить хочется, — он улыбается немного смущенно, да, ему неловко, но он уже безумно хочет курить — чувствует, как рот наполняет слюна, как хочется втянуть в легкие дым, дать себе еще пусть крохотную паузу, немного успокоиться. Катя кивает, и Александр тут же вываливается из машины. Достает сигарету, щелкает зажигалкой. С наслаждением затягивается: дурак ты, Воропаев, какой дурак, вези ее уже скорее домой, а то она больше никогда не согласится на то, чтобы ты ее подвозил, слишком уж ты медленный. Он вздрагивает, когда женская рука отнимает у него сигарету. Катерина утыкается головой ему в спину, потом говорит: — Я все равно не перепишу на тебя доверенность. Я уже пообещала вчера по телефону Павлу Олеговичу, что не буду самостоятельно принимать никаких решений, все только с его ведома и с ведома Совета директоров. Не получится ничего изменить, понимаешь? Он слегка поводит плечами: — И что мне с этого? Воропаев разворачивается к ней лицом так, чтобы она оказалась в кольце его рук. — Что мне с этого, Каааатенька? — он слегка тянет гласные. — Откуда вообще такие мысли и идеи? — он слегка отстраняется, осознавая, откуда дует ветер. Она что, разговаривала и с Андреем? Или еще хуже — виделась с ним? Надо было украсть ее еще из этой ее дурацкой кладовки, запереть у себя в квартире или увезти куда-нибудь, и бог с ней с этой компанией, пусть Ждановы разгребают проблемы, а он бы водил Пушкареву за руку где-нибудь по кромке моря. Да хоть в том же Египте, куда она так и не попала. Он отпускает ее и бросает короткое: — Садитесь, я отвезу вас. Александр не успевает и шага сделать, чтобы открыть Кате дверь. Ее пальцы сжимаются на лацканах его пиджака, комкают, мнут ткань. — Андрей, — начинает она, и после короткой паузы добавляет, — Андрей Павлович звонил мне все эти дни. Он хочет сказать, что он вообще-то тоже звонил. Весь телефон оборвал. Докатился до звонков Зорькину, чуть ли не рыдал в объятьях младшей сестры. Растерял весь свой лоск, самоуверенность, осторожен в выборе слов и старается держать себя в руках — и все, все это ради нее. А у нее один Андрей в голове и, видимо, в сердце. — Поехали, — повторяет он. — Я тебя отвезу. Прости, не хочу слушать про то, как у вас снова все будет хорошо. Твердый кулачок бьет его в грудь — не больно, не сильно, но достаточно, чтобы привлечь внимание. — У нас с ним уже не будет ничего хорошо, — она голосом выделяет это самое «с ним». — Потому что уже поздно, уже не может быть ничего хорошего, понимаешь? Даже плохого уже, надеюсь, больше не будет — я не хочу его видеть, слышать о нем, тем более пересекаться с ним. Но… Она отводит глаза в сторону, а потом вдруг цепляется за лацканы его пиджака. — Ты же можешь пообещать, что все будет хорошо? Воропаев качает головой, аккуратно отцепляет ее пальцы от ткани. Видит, как она сразу грустнеет — что она там уже себе надумала? — Как я могу такое пообещать? — спрашивает он, поднося ее пальцы к своим губам. — Вдруг ты решишь, что то, что будет — недостаточно хорошее? Но я точно могу пообещать тебе одно: я буду стараться, правда, изо всех сил. Я этого хочу, и если ты тоже этого хочешь, то я буду делать все, что бы это самое «хорошо» рано или поздно стало нашей реальностью. Он осторожно привлекает ее к себе, обнимает, прижимая к груди. Только бы не напугать. Она вряд ли сейчас готова с ним к чему-то большему, чем эти объятия, он же не дурак, он все понимает. Женщина, которая очень устала любить сама. И ей ужасно страшно, и ужасно интересно и остро хочется узнать, как это, когда любят тебя. — А если я, — начинает Катя, но он двумя пальцами прикрывает ей рот — тшш, молчок. — Мы справимся, — говорит он. Александр просыпается от заливистого лая собаки и не менее веселого детского смеха. Он просыпается так почти каждый день — и это на самом деле прекрасное ощущение, лучше только, когда он просыпается первым и может смотреть, как рядом спит его жена. Дилли они завели буквально через пару недель после того, как он в тот вечер привез Катерину от Киры к себе: подобрали во дворе щенка — черного с белой грудкой и белой лапкой, забавного, мелкого, сразу ставшего чуть ли не центром их маленькой вселенной. Он тогда на все был согласен, корыстно надеясь, что, если Катерина привяжется к щенку, то и от него не уйдет — не бросит же она собаку. О том, что она может уйти от него вместе с собакой, Александр тогда старался совершенно не думать. Слишком было страшно даже помыслить о таком — а ведь она ему ничего толком и не обещала. Он возился с собакой, оплачивал Катиному отцу консультации лучших врачей, лучшие санатории, таскался с ним на футбольные матчи — какая скука! Набрал почти десяток лишних килограмм на пирожках будущей тещи — и как это Зорькин их молотит и не толстеет? Часами гулял с Дилли, чтобы эти самые килограммы сбросить. Или это просто был повод, а ему слишком нравилось, как Катя отправлялась на прогулки вместе с ним, сразу цеплялась за его локоть, чтобы не упасть, ведь он точно этого не допустит. К прогулкам с Дилли через два года добавились еще и прогулки с коляской, но тут уж он даже ни слова против не говорил, старался максимально продуктивно провести рабочий день, чтобы вечером хоть пару часов позволить Катерине отдохнуть. Впрочем, она редко оставалась дома, предпочитая гулять вместе с ним, говорила, что никак не может насмотреться на него такого. — Какого? — каждый раз переспрашивал он. — Счастливого — отвечала она. — Настоящего, — добавляла она. Он только плечами смущенно пожимал. А каким же ему еще быть рядом с ней? Только таким.