Урывки детства

Детство для меня – это отрывки. Разрозненные картинки, вспышки воспоминаний, которые невозможно собрать в единую ленту. Если кто-то спросит меня: «А что ты помнишь, когда тебе было три-четыре года?» – я, наверное, посмеюсь и отвечу: «Многое». Самое яркое, самое запомнившееся… Моя мама уехала. Отец уже давно был где-то далеко – на заработках. Она не выдержала разлуки, боялась, что не сможет без него, и тоже уехала. А я осталась с бабушкой. На лето. Я помню ту кухоньку – маленькую, уютную, пахнущую хлебом и тёплым молоком. И ту комнату, где огромная печь занимала почти всё пространство. Где стояла кровать, в которой я спала с бабушкой. Каждое утро, когда я просыпалась, бабушка брала гребень, расчесывала мои волосы, запутанные до невозможности. — Ой, хоть бы постричь тебя, — ворчала она, пытаясь распутать очередной узел. Но я знала, что она меня любит. А ещё у меня были серёжки – маленькие, золотые, они всё время выпадали и терялись в волосах. Бабушка находила их, бормоча что-то себе под нос, и снова вставляла в уши. — Больно! — жаловалась я. — Терпи, — отвечала она. И я терпела. А ещё у нас был телефон. Чёрный, старый стационарный телефон, висевший прямо над столом. И вечерами раздавался звонок. Я бросалась к нему, со всех ног бежала, крича: — Баба! Звонят! Я ждала, что позвонит мама. Но когда трубка оказывалась в моих руках, я всё равно говорила: — Баба! Я называла её бабой. Не потому, что не любила. Просто потому, что другого слова у меня тогда не было. Сейчас я понимаю, как больно было маме слышать это. Но тогда я была слишком мала, чтобы понимать. А потом… Потом были другие моменты, вспышки памяти, урывки, которые рассказывают мне теперь, да и сама я кое-что помню. Меня оставляли с бабушкой. Не так часто, но бывало. И вот однажды я решила стать красивой. Чёлка мне казалась неровной, не такой, как у других девочек. Я взяла ножницы. И… Ровно пополам, резкий срез. Ох, как бабушка намучилась со мной! Она смотрела на меня в ужасе. — Завтра утренник! Как ты появишься с такой чёлкой?! Но потом засмеялась, вздохнула, подняла мои волосы с макушки, ловко подрезала, сделала новую чёлку – так, что никто и не заметил. А старая… Старая просто отрастала под новой. Я помню тот самый первый раз, когда меня оставили с няней. Родители наняли какую-то тётю. Пусть будет Тётя Шура. Она была добрая, ласковая, делала всё, что я хотела. Даже слишком. Я капризничала. — Манную кашу хочу! — заявляла я. Тётя Шура варила манную кашу. Но стоило ей поставить тарелку передо мной, как я морщила нос и говорила: — Нет, гречку хочу. Она кивала, улыбалась, шла на кухню и варила гречку. А потом я снова передумывала. И так раз за разом, снова и снова. Но Тётя Шура не сердилась. Она вообще была необыкновенно терпеливой. У неё дома были козы, и она каждый день доила их. А я хитрила. Я толкала её к двери, напоминая: — Козы тебя ждут! Уходи, уходи! И хитро захлопывала за ней дверь. Ведь у меня был план. Я ещё плохо выговаривала слова, но мыслила уже гениально. Моя мама любила стеклянные новогодние шары. Огромные, советские, те самые, что блестели, как звёзды. Они казались мне настоящим чудом. Но… Настоящим чудом были настоящие звёзды. В нашей деревне небо было другим. Чистым. Глубоким. Живым. Я выходила на улицу и смотрела вверх, в Млечный Путь, заворожённая его бесконечностью. И даже сейчас, когда я приезжаю в деревню, я снова поднимаю голову. Не смотрю по сторонам, не замечаю ничего вокруг. Только небо. Потому что это другое небо. Совсем не такое, как в городе. Настоящее. Когда баба Шура уходила, я оставалась одна. Но в тот день я не смотрела на небо. Вместо этого я смотрела на стеклянные шары. Они хранились в старом, тяжёлом советском серванте с раздвижными стеклянными дверцами. Громоздкий, неуклюжий, он стоял в углу, заполняя собой половину комнаты. Но история того дня была совсем не про шары. Когда баба Шура вернулась, она увидела страшную картину. А у меня случилась истерика. Я всегда любила игрушки. Я всегда была тихой, послушной, идеальной — так говорила мама. Я никогда ничего не ломала. Но в тот день я сорвалась. Я не помню, сколько мне было. Но помню, как горько рыдала. Как плакала, как захлёбывалась слезами, не в силах понять одного: Почему мама меня оставила? Как тогда, той ночью, когда я босиком бродила по улице и кричала «мама», а её не было. Я была уже старше. Но внутри — всё та же маленькая девочка, которая не понимала, почему её нет рядом. Я порвала все свои рисунки. Я оторвала голову всем своим куклам. А потом… Я влезла на сервант. Каким-то образом, каким-то невозможным, детским, безрассудным способом я залезла наверх. И выбила стеклянные дверцы. Вы вдумайтесь — я, маленькая, слабенькая девочка, выбила стекло. Все тарелки. Все чашки. Все стеклянные шары, которые так любила мама. Всё летело вниз. Всё разбилось к чертям. И вот в этот момент заходит баба Шура. И что она видит? Я, маленькая, на самом верху этого тяжёлого серванта, раскачиваюсь. Вокруг хаос. Пол усыпан осколками. А я кричу. — Где мама?! И баба Шура в шоке. Она видит, как ходит ходуном этот сервант, как он медленно, но неизбежно теряет устойчивость. Она понимает, что ещё пару минут — и я упаду. А за мной — этот громадный шкаф. И всё. Меня больше не будет. Но я этого не понимала. Меня волновало лишь одно. Где мама? Баба Шура не раздумывала. Время сжалось в точку, в один единственный момент – либо сейчас, либо никогда. Она бросилась ко мне. Я всё ещё раскачивалась на серванте, захлёбываясь слезами, крича: — Где мама?! А шкаф трещал. Всё, что осталось в нём целым, дрожало, вибрировало, предчувствуя неизбежное. Баба Шура, эта маленькая, но невероятно сильная женщина, успела. Одним движением она схватила меня за талию, дёрнула вниз. Я взвизгнула, а в следующий миг позади раздался глухой грохот. Шкаф рухнул. Огромный, тяжёлый, он разлетелся по полу, смешав воедино деревянные обломки, стеклянные осколки, остатки маминых любимых шаров. А баба Шура держала меня. Я захлёбывалась рыданиями, дрожала, не осознавая, что только что произошло. Она не кричала на меня. Не ругала, не била, не причитала. Она просто села на пол, посадила меня к себе на колени и стала раскачивать. Как младенца. Как тогда, когда мама ещё была рядом. — Мама скоро приедет, — тихо сказала она. — Скоро. Но я не верила. В тот день я впервые почувствовала настоящее одиночество. Потому что ни баба Шура, ни кто-либо ещё не был моей мамой. Потому что всё, что напоминало мне о ней – её любимые стеклянные шары – теперь было разбито вдребезги. Потому что, несмотря на слова бабы Шуры, я всё ещё слышала приглушённое эхо собственного крика. — Где мама? Но ответа не было.