Пятеро

Вообще, нас было пятеро, — говорит он негромко, чуть откинувшись на спинку дивана. Проводит ладонью по лицу, будто стирает что-то невидимое, и смотрит в сторону, не на дочь, а куда-то мимо, в прошлое. — Всего-то пятеро детей. Семья у нас большая была. Старшая — сестра. Потом брат. Потом ещё одна сестра. Потом уже я. А младший… Он ненадолго замолкает. В комнате тянется тихая пауза. — Ох, балованный был, судьбой-то, — усмехается он краешком губ, но в этой усмешке нет веселья. Потом поудобнее устраивается на диване, сцепляет пальцы и, будто сам себе что-то вспоминает, продолжает: — Я, считай, средний был. Всё время дома. За всех в ответе. И покушать приготовлю, и за скотиной уберусь. Всё делал. Говорит без жалобы. Спокойно, почти ровно. Как будто так и должно было быть. — Эх… времена были. И снова замолкает. Слышно только, как в комнате тикают часы. Он медленно поворачивает голову, будто проверяет, слушает ли его дочь, и продолжает уже тише, теплее: — Да я и до сих пор могу. Мне вообще не сложно. Всегда готовил. Да и готовить люблю, если по правде. Я вообще по-вкусному покушать любил всегда. И сейчас люблю. Он тихо смеётся, коротко, почти беззвучно. Но смех у него выходит какой-то надломленный, с тенью на дне. Что-то там осталось недосказанным. Непрожитым. Не отпущенным. — Пятеро нас было, — повторяет он, медленнее, будто пробует эти слова на вкус. И после короткой паузы добавляет почти шёпотом: — До одного момента. От этих слов по спине будто холод проходит. Потому что в них сразу всё. И боль. И потеря. И то, о чём обычно не говорят вслух. Он опускает взгляд. Замолкает надолго. Потом чуть качает головой, будто сам не верит, что всё это было с ним. Морщины у глаз становятся заметнее, лицо уставшее, поседевшее, но в нём всё равно живёт что-то очень живое, очень тёплое. И всё он грезит о внуках. — Эх, внуков бы… — говорит он тихо, почти с надеждой, как будто повторяет это уже не в первый раз. — Внуков бы… Слышно, что он не просто шутит. Он правда ждёт. По-настоящему. И любит детей страшно, до дрожи. Со всеми возился бы, нянчился, учил, защищал. Для него это не тяжесть, а радость. Только Бог, видно, распорядился иначе. Дочь ему дал. А сыновей… не пощадил. Но это уже совсем другая история. А сейчас он всё ещё там, в своём прошлом. — Сестра моя старшая… — начинает он и сразу осекается, будто воспоминание слишком живое. Потом всё же договаривает: — С девушками пошла купаться. Он делает вдох. Медленный, тяжёлый. — И не вернулась. Голос у него в этот момент становится глухим. Грустная была история. Всем селом горевали. После этого старший брат и правда будто сразу повзрослел, стал по-настоящему старшим. — Строгий был, — говорит он с тенью уважения и улыбки. — Такой строгий, что аж страшно. Меня всё гонял. Всё твердил: следи за сестрой, что осталась. Единственная теперь. Он усмехается, чуть качает головой. — А она у нас девка буйная была. Всегда сбегала куда-то, лезла куда не надо. На месте её не удержишь. А я за ней… Чтобы никто не утащил. Чтобы пальцем не тронул. Он замолкает, потом тихо, почти себе под нос, добавляет: — Ведь нас было пятеро. И уже после паузы: — А теперь меньше стало. Он смотрит в одну точку, как будто там, за стеной, всё ещё стоит тот самый дом, где их было пятеро, где шумели голоса, где жизнь казалась бесконечной. Потом медленно проводит рукой по колену, будто возвращает себя обратно в настоящее. — А потом жизнь нас поменяла, — говорит он уже совсем спокойно. — Мы росли, и те яркие дни, когда всё было просто, когда каждый смех, каждая шутка разносились по селу, потихоньку ушли. Сначала в заботы. Потом в разлуки. Он на секунду прикрывает глаза. — Старшая сестра… та, которую все звали Солнышко… она и осталась таким светлым пятном в памяти. Смех у неё был звонкий. Волосы — золотом на солнце. Уж очень живая была. Будто само детство в ней сидело. Пауза. — Но и у неё жизнь пошла своим путём. У каждого ведь свой. Дороги разошлись. Он вздыхает, чуть сильнее сжимает пальцы в замок. — Старший брат… тот самый, строгий… он опорой стал. Для всех нас. Всю душу в семью вкладывал. Чтобы никто не забыл, откуда мы. Он хоть и суровый был, но в глазах у него всегда была нежность. Просто прятал её хорошо. Он понимал: семья — это всё, что у тебя есть. Он ненадолго улыбается, уже мягче. — А младший… его у нас вечно за своего не принимали. Смешной был. Темненький, как цыганёнок. Всё шутили, что он будто и не наш вовсе, а у соседа взялся. А на самом деле лицо у него было дедово. Прямо вылитый дед. Так что наш он был, конечно. Кровь не спрячешь. Он замолкает. Потом снова опирается локтем на колено, смотрит вниз и продолжает уже тише, с какой-то почти тёплой грустью: — Жили мы тогда кучкой. Держались друг за друга. Свадьбы были — всё село гудело. Радость, шум, песни… Казалось, так будет всегда. А потом годы своё взяли. Все разошлись. Каждый по своей дороге. Он медленно улыбается, но улыбка выходит усталой. — И знаешь… сейчас, когда я смотрю на фотографии, на старые письма, на потёртые сковородки… понимаю: не зря всё это было. Жили. Любили. Смеялись. Плакали. Всё это и сложило нашу жизнь. Он делает длинную паузу, будто даёт этим словам осесть. — Пятеро нас было. А теперь, кажется, стало меньше. Но в памяти всё равно живут все. И, наверное, это самое главное. Семья ведь — это не только радость. Это и испытание тоже. Он поднимает глаза на дочь, уже спокойно, почти тепло. — И если что я понял за жизнь… так это то, что человек должен уметь прощать. И слово держать. Даже когда жизнь по разным дорогам раскидает. Он чуть усмехается, совсем тихо. — В каждом из нас остаётся кусочек той самой души. Что бегала когда-то по селу, смеялась, плакала, обижалась, мирилась… Живая была жизнь. Настоящая. И уже почти шёпотом, как будто не ей даже, а самому себе: — И как бы время ни меняло нас, всё это всё равно рядом остаётся. Напоминает, кто мы есть.