Всякое было

Он продолжает смеяться и говорит: — А вообще, у нас весело. Говорит он на другом языке, на родном, на том, что впитывался с молоком матери. Я слушаю. Я хочу смеяться вместе с ним. Но в голове крутится мысль: «Как объяснить это другим?» Как передать всё то, что впиталось в кровь, что стало частью тебя, что для тебя — само собой разумеющееся. Как объяснить на другом языке, как показать смысл тем, кто никогда этого не видел. Но я постараюсь. Он мне рассказывает историю. Из-за которой я сама стала такой, какая есть. У них есть понятие. Дословно оно переводится как «пойти в гости к кролику за хлебом». Что это значит? Когда взрослый приходил домой и находил там маленького ребёнка, он смеялся, хлопал себя по карману и говорил: — Кролик передал тебе угощение. А ребёнок хохотал, раскидывал ручки, знал — ему что-то привезли. И это не просто конфета, не просто шоколадка, не просто печенье. Это было от кролика. Не от взрослого, не просто из магазина, а откуда-то из другого мира, волшебного, далёкого, за пределами дома. И это меняло восприятие. Обычная сладость становилась чем-то большим. Она была частью сказки, частью детства, частью той тёплой магии, что остаётся в сердце навсегда. Да, вот такое странное восприятие. Но, может, в этом и есть вся суть детства. Верить, что шоколадка пришла от кролика. Что мир — добрый и тёплый. Что всё самое лучшее приходит не просто так, а с частичкой чуда. Для тех, кто вырос в городе, для нового поколения, которое растёт в тепличных условиях, это звучит жутко. Они бы расплакались. Они бы сказали: «Это жестоко!» Они бы не смогли принять реальность такой, какая она есть. Но мы — принимали. Потому что это был наш мир. Ты просыпаешься утром, Бежишь во двор, играешь с кроликом, гладишь его, смеёшься. А вечером тебе дают его хвостик. — На, играй. Ты держишь в руках эту мохнатую штучку и радуешься. Ты не плачешь. Ты не спрашиваешь «почему?». Ты не задумываешься о моральных вопросах. Ты просто живёшь в реальности, где так устроено. Где сегодня играешь — завтра ешь. Где одно превращается в другое, и никто не делает из этого трагедию. Потому что так живёт мир. И, может, это и есть естественный отбор. Хочешь жить — умей вертеться. Горькая правда жизни. Где одни видят жестокость, А другие — норму. Потому что иначе — не выжить. Но если задуматься… Что из этого настоящее жестоко? То, что мы принимали реальность, как она есть? Или то, что теперь от неё бегут? Дети, которые растут в городах, не видят, откуда берётся еда. Для них мясо — это просто упаковка из магазина. Хлеб — это полка в супермаркете. Молоко — что-то, что привозит грузовик, но никогда не даёт корова. Они никогда не видели, как режут птицу. Не знали, какой это запах. Не слышали, как скрипит трава под босыми ногами утром, когда идёшь за молоком. Для них реальный мир — слишком грубый. А для нас он был просто миром. Не хорошим. Не плохим. Таким, какой есть. Ты привыкал. Ты не плакал, потому что так было всегда. Ты не спрашивал, почему утром ты играл с кроликом, а вечером ел его мясо. Ты просто жил. И, наверное, в этом разница. Мы понимали, как работает жизнь. А новое поколение ждёт, что мир будет мягким, добрым, удобным. Но правда в том, что мир не заботится о твоих эмоциях. Он просто есть. Или ты принимаешь его правила. Или ты остаёшься в иллюзии, пока однажды реальность не выбьет из-под тебя землю. И тогда становится по-настоящему больно. Этот случай грустный. Но, наверное, он тоже чему-то учит. Правда, чему — сказать сложно. Она рассказывает мне свою историю. Я слушаю. И понимаю, как тяжело передавать эмоции с языка на язык. Как сложно найти слова, которые донесут смысл без потерь. Потому что одно дело — чувствовать, другое — объяснить. Но я знаю оба языка. И я понимаю её. Поэтому я постараюсь передать эту историю так, как она передаёт её мне от ее лица. — Мать держала большой участок земли. Там разная живность. Птица. Собаки. И была Кусыня. Не просто птица. Самка гуся. Большая, важная, хозяйская. И вот идёт она. Гордая, красивая, ведёт за собой выводок. Кусята. Маленькие, жёлтые, мягкие. Мать ушла в дом, отдохнуть. Оставила меня играть. Кто бы тогда объяснил ребёнку, Что силу надо контролировать? Что не всё, что ты любишь, может пережить твою любовь? Потому что за несчастные 20 минут, Пока мать отдыхала, Я перебила всех птенцов. Я обнимала их слишком крепко. Я давила, потому что хотела держать их ближе. Я не понимала, что они слишком хрупкие. А потом… Я обняла последнего. Прижала к себе маленькое, тёплое тельце. Но оно уже не дышало. Я плакала. Но меня никто не ругал. Меня просто никто не мог утешить. Потому что объяснить это маленькому ребёнку невозможно. И вот теперь у меня есть фотография. Где я, маленькая, прижимаю к груди мёртвого птенца. Где моя любовь оказалась убийственной. Где жестокость мира проявилась так, как я ещё не могла осознать. Я не хотела этого. Но это случилось. И теперь эта история чему-то учит. А чему — делайте выводы сами. Эта история осталась со мной навсегда. Я не знаю, чему она меня научила. Но иногда кажется — всему сразу. Она научила, что любовь может душить. Что не всё, что ты хочешь защитить, выдержит твою защиту. Что иногда ты причиняешь боль не потому, что хочешь, а потому, что не знаешь, как иначе. Что в мире есть хрупкие вещи, И если обнять их слишком крепко, Они перестанут существовать. В тот день я научилась терять. Но ещё я научилась не винить себя за незнание. Потому что мне было всего три или четыре. Мне нужно было это понять. Теперь я понимаю. Что не всегда дело в злости, жестокости, чьём-то намерении причинить вред. Иногда дело просто в том, что кто-то не знает, как правильно. Не понимает, что делает больно. Думает, что делает лучше. А в итоге — только хуже. И вот теперь я смотрю на тот снимок. Где маленькая я прижимает к груди маленькое, больше не дышащее тельце. И думаю. Не о том, что тогда не знала. А о том, как много теперь знаю. И что, может быть, это и есть взросление. Я слушала её. Слушала и записывала. Сначала просто, чтобы не забыть. А потом, чтобы понять. Я записала её историю. Переписала её так, как чувствую. Так, как могу понять её боль. Она рассказывала спокойно, почти без эмоций. Но я чувствовала — в ней до сих пор что-то тянет изнутри. До сих пор остаётся вопрос: «А если бы я тогда знала? Смогла бы я остановиться?» Она не винит себя. Но я чувствую, что это осталось с ней. Как тяжёлая тень детства, как урок, который ты не хотел получать. Я записала это, потому что мне тоже нужно было понять. Почему эта история не отпускает её. Почему она не отпускает меня. Потому что, наверное, в каждой из нас есть тот ребёнок, Который когда-то сделал что-то непоправимое, сам того не осознавая. Который не хотел причинить вред, Но который познал жестокость мира слишком рано. И теперь мне кажется, что эта история не только о птенцах. Она о нас самих. О том, как мы учимся понимать последствия своих действий. О том, как легко разрушить то, что ты любишь, если не знаешь, как с этим обращаться. О том, что вина может жить внутри годами, Даже если ты давно знаешь, что был всего лишь ребёнком. И, наверное, поэтому я переписала её для себя. Чтобы понять. Чтобы прожить этот момент вместе с ней. Чтобы, может быть, отпустить. А потом мы вместе смеёмся. Не потому, что история была смешной. А потому что так легче. Смеяться — значит не зацикливаться на том, что не изменишь. Я говорю: — Город нас сделал мягче. Она кивает. — Так оно и есть. Ведь раньше… В детстве мы спокойно брали топор, Отрубали головы курам, чтобы приготовить ужин. Мы не задумывались. Мы подражали взрослым. Потому что так надо было. Особенно когда наступала пора. Начало учебного года. Всё село начинало готовиться к осени, к зиме. Всех животных, которых невыгодно было кормить, Пускали под нож. Птицу. Свиней. Кроликов. Коптили, делали тушёнку, морозили, чтобы было на что жить зимой. Потому что нельзя содержать такой большой двор, когда корм заканчивается, а снег уже у порога. Летом всё просто — Птица бегает, свиньи пасутся, кролики размножаются. А зимой? Зимой нет места, нет травы, нет смысла держать лишнее. И вот ты сидишь в окружении мёртвых тушек, С голодным, урчащим желудком, И понимаешь, что совсем скоро тебя накормят. Тогда ты не думал об этом как о жестокости. Ты думал об этом как о жизни. А теперь… Теперь ты живёшь в городе. Теперь ты смотришь на себя 11-12-летнюю И не веришь, что ты могла это делать. Что могла держать в руках живую птицу, а потом — уже мёртвую. Что могла резать, ощипывать, потрошить. Теперь у тебя даже рука не поднимется. Не то что убить. Даже просто взять мёртвую тушку в руки. Настолько город сделал нас мягче. Настолько мы стали тепличными. А люди жалуются на цвета нового айфона. Серьёзно? Вы хоть понимаете, что такое жить по-настоящему? Как это — когда зимой нечего есть, если ты не подготовился осенью? Как это — когда ты сам отвечаешь за то, что у тебя будет на столе? А они… Переживают за айфон. Вот дураки. И только. На самом деле, всё, что я расскажу дальше, может ввести вас в ещё больший шок. Но я вас предупредила. Читайте дальше на свой страх и риск. Зимой бывало по-разному. Иногда свиней оставляли, чтобы они наедались побольше. А потом… Наступал день, когда их звали в последний раз. Звали соседей, удальцов, собирались всей деревней. Подрезали свинью. Я помню эту традицию. Но странным мне казалось не само убойство. Не то, что из кишок потом делают колбасу. Не то, что печень отдельно, сало отдельно, рульку в засолку, голову на холодец. Нет. Странным было другое. Когда всё уже готово, когда свинью уже опалили, ошпарили, Когда она лежит, готовая стать частью праздничного стола… На неё клали простынь. Просто какую-то тряпку. И звали детей. Всех. Маленьких, постарше. Звали мам, бабушек, соседей. Все садились рядом. Смеялись. Фотографировались. Как будто это был не убой, а семейное событие. Как будто это часть жизни, которую нужно запомнить. И тогда мне это казалось нормальным. Когда ты ребёнок, ты не думаешь об этом глубоко. Ты просто растёшь в той реальности, которая дана тебе с детства. Но теперь, став взрослой, я задумываюсь. Зачем это? Зачем фотографироваться на фоне мёртвой свиньи? Почему это было весело? Почему это казалось важным? Но вообще… Всегда, когда забивали скотину — корову, свинью — это был праздник. Как маленькая пятница. Как застолье, которое не отменяется ни при каких обстоятельствах. Потому что все знали — будет мясо. Будет ужин. Будет пир. И вино рекой. Я продолжаю думать об этом. О том, как мы выросли в мире, где смерть — это не трагедия, а часть быта. Где убой скотины — не что-то страшное, а маленький праздник. Где вино рекой и где все знают, что после тяжёлого дня будет стол, будет еда, будет жизнь. Я помню этот запах. Обожжённая кожа, смешанная с морозным воздухом. Пар от свежего мяса, когда его разделывают прямо во дворе. Люди, которые работают быстро, без лишних слов. И дети. Дети, которые смотрят, учатся, впитывают в себя это как норму. А потом, вечером, уже за столом, все смеются. Как будто ничего страшного не было. Как будто в этом нет ничего особенного. И тогда правда не казалось, что это что-то странное. Но теперь я смотрю другими глазами. Город нас сделал мягче. Я знаю, что теперь не смогла бы поднять нож. Не смогла бы стоять рядом и смотреть. Да что там… Я даже тушку курицы покупаю уже разделанной. Не потому, что боюсь. А потому, что не хочу заново возвращаться туда, где смерть — это просто часть расписания на день. Но вот что интересно. Люди здесь, в городе, переживают из-за мелочей. Выбирают цвет айфона, спорят о моде, строят проблемы на ровном месте. А там… Там всё было просто. Есть мясо — хорошо. Нет — плохо. Вот и вся философия. Мы выросли по-разному. И я всё чаще думаю… А кто из нас прав?