Какая-то часть меня всё ещё там

Продолжение истории Веры. Обычаев, связанных с верой, в деревнях всегда было много. Особенно в маленьких. Каждый год, а иногда каждый сезон, Батюшка ходит по деревне и освящает дома. Заходит – освящает – уходит. Классика. В деревне всё просто. Кто-то на поле, кто-то на работе. А двери открыты. Заходи, не хочу. У меня даже весёлая история есть про это. Мы с матерью жили почти на окраине деревни. Молодая она была, скучно ей было. Нашла себе подругу – девушку из соседнего села, Которая приезжала на учёбу. Вот они сдружились. И та осталась с нами жить. Я и мать уехали из дома. Крестные матери тоже куда-то уехали. А история такая… Батюшка обходит деревню. Заходит в дома, освящает. Как всегда. Но в нашем доме ванной не было. Был большой таз, Который ставили посередине комнаты. Нагревали воду – мылись. И вот эта девушка… Мамина подруга. У неё были белые длинные волосы. Вообще очень интересная была. Мы с ней до сих пор иногда общаемся. Моя мать, кстати, крестная у её детей. И вот картина. Стоит она голая в тазу, посередине комнаты. Моет свои белые волосы. И тут… Заходит священник. Освящает комнату. Кажется, даже маслом брызнул. Отвернулся, ничего не сказал. И просто ушёл. Если не ошибаюсь, тогда старый батюшка был. Сейчас уже молодой. Но он тоже сильно постарел. Я его в прошлом году видела, когда ездила в деревню. Да… Время быстро летит. Каждый год дом освящается. А потом бывают вечерние службы. Ночные службы. Особенно перед Пасхой. Все собираются. Меня, кажется, никогда не брали на ночные службы. Я ещё маленькая была. Не выдержала бы целую ночь. Но по вечерам иногда брали. На пару часов. А потом возвращались домой. Да… Какая же это была странная жизнь. Каждый год дом освящался Каждый год всё повторялось, как по кругу. Батюшка приходил, заходил в дом, брызгал святой водой, Говорил нужные слова и уходил дальше. Всё по традиции. Всё как положено. Но со временем что-то изменилось. Или, может, изменилась я. Когда становишься старше, Ты уже не просто смотришь, а начинаешь думать. Я помню, как сидела в церкви, Смотрела на лица людей, Слушала песнопения, Но мысли были не о Боге. Я думала о том, Как много в этом ритуале автоматизма. Как многие делают это просто потому, что так надо. Потому что так делали их родители, их бабушки, их прадеды. Потому что так принято, так заведено. А верят ли они по-настоящему? Меня иногда брали на вечерние службы. Особенно накануне больших праздников. Я помню эти вечера. Когда всё вокруг тихое, но воздух звенит от молитв. Когда церковь наполнена свечами, свет играет тенями на стенах. Когда женщины стоят слева, мужчины справа. Когда всё идёт по строгому порядку. Я стояла с бабушкой. Иногда уставала. Иногда ловила себя на том, что думаю не о службе, а просто смотрю по сторонам. Смотрю на лица людей. На глаза. И пытаюсь понять — кто из них действительно верит? Кто чувствует что-то настоящее? А кто просто стоит, потому что так надо? В какой-то момент я перестала задавать эти вопросы. Потому что поняла одну простую вещь. Вера — это не всегда про осознанность. Иногда это про ритуал, про привычку, про стабильность. Про ощущение, что ты делаешь то, что делали до тебя, и что будут делать после тебя. В этом тоже есть свой смысл. Может, не обязательно чувствовать, главное — продолжать? Не знаю. Я до сих пор не могу дать себе однозначного ответа. Но я всё так же ношу крест. Всё так же иногда захожу в церковь. Всё так же помню запах воска, тепло свечей, голоса, поющие молитвы. И, наверное… Какая-то часть меня всё ещё там. О книгах. Сейчас детям дарят разные книги. Красочные, с иллюстрациями. Сказки про Золотую рыбку, Пушкина, русские народные сказки. А у меня… В детстве их не было. Они появились позже. Когда я пошла в школу, Когда мама начала покупать их, чтобы я изучала русский язык. Да и в школьной программе всё это было. Русский язык я начала понимать по мультикам. С детства. А ещё… Бабушка с маминой стороны, Точнее даже прабабушка, Говорила на русском. Все знали русский. А я просто впитывала. Но заговорила полноценно только лет в семь. Когда в нашем классе появилась девочка, Которая говорила только на русском. А я была разумнее всех. Разговорилась с ней. Другие подходили, пытались с ней поиграть. А она разводила руками: — Я не понимаю румынский. И я переводила. Так что можно сказать, что я переводчик со стажем. А теперь про книги. Мне покупали книги. Не считая учебников из детского сада и школы. У меня была книжка. Если не ошибаюсь, писателя Иоанна Клянга. Но я могу ошибаться. Надо гуглить. А у меня сейчас нет настроения перепроверять свою информацию. Я просто помню: Там была сказка про петушка. И золотой мешочек с деньгами. Точнее… Мешок с золотом. Это одна из немногих книг, Которая отличалась от церковных, что лежали на моём столе. Да, у меня были церковные книги. Там были притчи. Например, про мальчика, Который просил хлеб у иконы Божьей Матери. И на следующий день Когда он снова пришёл, Перед иконой появился горячий хлеб. И так из года в год. Он приходил, молился, хлеб появлялся. Чудо. В этих книгах было много притч. Какие-то я помню хорошо. Какие-то урывками. Но не буду их пересказывать. Всё равно где-то могу ошибиться. А может, дело даже не в памяти. А в том, что я уже по-другому смотрю на всё это. Знаете, кто-то, читая все эти истории, может подумать: “Вот, что за жизнь у ребёнка была?” А я скажу: Ну была и была. И что? Мне было не плохо и не хорошо. Местами весело. Местами грустно. Но это была просто жизнь. Я рассказываю её такой, какой она есть. Без приукрас. Без вранья. Просто как я её помню. Она, кстати, может отличаться от реальности. Если бабушка увидит эту историю, Скажет: — Да нет, ты врёшь, у тебя были и другие книги! А я отвечу: — Возможно, были. Но я помню только эту жёлтую книжку с петушком. И остальные — церковные. С молитвами, притчами, сказками. Но всё на религиозную тематику. А ещё у бабушки была книга про колядование. Когда идёт крещение, Одеваются народные костюмы, Идут колядовать по селу. Вот есть колядование, а есть ещё что-то похожее. Я уже не помню, как это по-русски называется. Но там были сказки. Про Бога, про Деда Мороза. Вообще, у румын не Дед Мороз. Не как у американцев Санта-Клаус. У нас Мош Крэчун. Дед Морозный. Так по факту переводится. Но звучит прикольнее. Мне, кстати, не нравится русское восприятие Деда Мороза. А вот Мош Крэчун — нравится. Как-то интереснее звучит. Ближе к тем историям, что я слышала в детстве. Как вы уже заметили, Мысли у меня перескакивают. От веры — к воспоминаниям. От детства — к чему-то совсем другому. Но знаете… Всё цепляется за одно. Одна мысль тянет другую. Да и я устала. Столько всего написала. Но если не записать — забудется. Как и истории из детства. Как и мысли о вере. А знаете, что я больше всего не любила в вере? Пост. Вот этот великий пост. Нет, не потому, что нельзя есть мясо. Не потому, что ограничения в еде. А потому, что это значило одно… Что скоро мы пойдём на вечернюю службу. Что надо будет преклониться перед батюшкой. И признаваться в своих грехах. А я с детства научилась держать лицо идеального ребёнка. И мне было обидно признаваться в ошибках. Обидно. Я никому не признавалась, Что где-то что-то своровала. Что где-то что-то сломала. Что иногда злилась, иногда врала, иногда делала что-то не так. Ведь я должна была держать лицо. Лицо идеального дитя. Смешно, да и только. Вообще, эта личина идеального ребёнка Сломала не одну жизнь. Да и мою, в частности. Сейчас это называют «синдром отличницы». Я — живой пример. Но знаете, что, возможно, спасло меня? Что мама забрала меня у бабушки, когда мне было восемь. Иначе… Мне даже страшно представить, Кем бы я стала. В хоре, наверное, пела бы. В церковном. С батюшкой ходила. И, наверное, закончить эту часть про веру я бы хотела вот этим. История моей веры. Которая была в детстве. Да и сейчас где-то есть. История о том, почему я, которая так любила фрески, росписи, рисунки на стенах церкви, Почему я, которая провела там большую часть детства, Почему для меня всё это стало чем-то запретным, неправильным. И ответ простой. Люди. Люди вообще злые существа. В церкви, помимо всех тех правил, что я описывала раньше, Было ещё одно правило. Не выглядеть слишком вызывающе. Не садиться. Ты должна стоять. А ещё лучше – стоять на коленях. Все эти пару часов. Просто терпеть. Вымаливать прощение. И среди всего этого хаоса. (А иначе я это назвать не могу.) Среди чего-то, что напоминало секту, Были те, кто следил за порядком. Старые бабушки. Они ходили в храм ещё детьми, Со своими мамами и бабушками. А теперь ходили, чтобы следить за другими. И их язык был острым, как нож. Знаете, почему? Потому что в храм зашла молодая девушка. Может, у неё было горе. Может, она просто хотела помолиться. Но всегда найдётся та, кто скажет: — Юбка короче, чем надо. — Вот, ушла раньше, до конца не достояла. — Молодая, а сидит, вместо того чтобы стоять. — Колени не преклонила. — Помада слишком яркая. А потом всё это разносится по деревне. — Этих давно не было в церкви. — А вот та, та самая… Ты слышала? — А эта… Да, я тебе говорю! Сплетни. Сплетни. Сплетни. И вот сейчас, Когда я живу с бабушкой месяц-полтора в году, Перед Пасхой или летом, Я знаю, что она уже старенькая, Что из дома почти не выходит, Но к ней всё равно заходят люди. И спрашивают: — А чего это внучка твоя в церковь не ходит? — Мы её видели, она в город собиралась… А я… А я нахожу отговорки. — Платье с собой не взяла. Просто чтобы не стать темой для обсуждения. Но я знаю. Меня и так обсуждали. — Поправилась. — А нет, похудела. — До сих пор одна. — Детей нет. Странно, да? По факту… Какое им дело? Но всем интересно. Ведь я уже должна была. В 17 родить. Замуж выйти. Внуков подарить. И вот на самом деле, В городе, если девушка живёт и работает, то это нормально. Просто живёт себе и живёт. А у нас в деревне всё проще. — Так, а замуж-то когда? — Жениха нашла? — А дети-то когда? Классика жанра. И вот когда я приезжаю в деревню, Я каждый раз поражаюсь. Как будто прихожу на застолье, Среди толпы родственников. Я их не знаю. Но они знают меня.