По разному вера бывает

А вы верите? В порчу, сглаз, гадания на картах? В Бога? Во что-то потустороннее? Я вот не знаю. Но знаю другое — Я с детства была в эпицентре всего, что только возможно найти в деревне. Видела, слышала, впитывала. И всегда была первой. Вот эта участь идеального ребёнка… Знаете, она преследовала меня всю жизнь. Когда мать оставила меня с бабушкой — О, это вообще отдельная история. Я даже не знаю, как это назвать. Но, если честно, иногда кажется, что это была секта на минималках. Я не преувеличиваю. А потом моё имя. Кристина. Если разбирать его по буквам, по смыслу — «От святого духа». «От створения креста». «Поклоняющаяся Христу». Судьба? Нет. Просто случайность. Как мать говорила: — Мы мальчика ждали. Но появилась ты. И что с тобой делать было непонятно. Хотели Полиной назвать. Но в деревне сразу придумали бы обзывку. Слово, которое в другом языке звучит матерно. Поэтому остановились на Кристине. Просто увидели, как Кристина Орбакайте выступает по телевизору. Вот и всё. Не фанаты. Просто совпадение. Так что меня назвали в честь неё. Странно, да? Вот так и росла я. В мире, где всё случайно, но в то же время будто предначертано. Но когда ты ребёнок, ты не задумываешься об этом. Существует Бог? Не существует? Как всё это формируется? Что такое вера? Ты просто живёшь. А потом взрослеешь. И начинаешь спрашивать себя… А всё ли действительно случайно? На самом деле, я бы могла собрать разные истории. Рассказать про веру в Бога и как она сыграла в моей жизни. Рассказать про порчу, про то, как это касалось меня и моей семьи. Про то, как всё формировалось со временем. Но, наверное, всё-таки стоит выделять это отдельно. Каждая история со своими персонажами, со своей правдой. А сейчас я думаю, что логично будет продолжить историю про маленькую секту «идеального ребёнка», Которого из меня делали. Как я уже говорила, ребёнком я была спокойной. Но уже взрослея, я начинала понимать. Почему мама уезжает. Почему меня оставляют. Я просто жила в ожидании, Когда она появится. Обычно она приезжала на праздники. Или раз в два-три месяца. Так мы и жили. Я ждала маму с игрушками из другой страны. С радостью смеялась, когда мне давали конфету. А параллельно была моя бабушка. Не та, что укладывала меня на печку. Не та, что отрезала мне чёлку и говорила, что фокус мне нужен. А другая. С маминой стороны. Она у меня женщина странная. Хотя, если честно… Мы все странные. Любой человек странный по-своему. Нет нормального человека. У каждого — своя странность. Странность моей бабушки заключалась в выборе своей судьбы. Когда я слушала её, мне казалось, что так и должно быть. А вообще… У меня очень весёлые воспоминания о ней. Я, моя бабушка и её подруги. Встречались мы дружно. Либо в церкви по воскресеньям. Либо за столом, Где они собирались и пели церковные песни. А я — маленькая, среди всего этого беспорядка. Мне хотелось соответствовать бабушкиным ожиданиям. Я обожала петь вместе с ними. Странные песни. Слова которых я не до конца понимала. Но которые пели все вокруг. И значит, так должно быть. А ещё, что я помню с этих застолий — то, что меня всегда веселило. Да и до сих пор веселит. У нас были виноградники. И каждую осень все собирали виноград. А потом делали вино. Два вида. Красное сухое и белое сухое. Но бабушка делала его как-то странно. Я до сих пор помню её голос. Будто она стоит передо мной и говорит: — Вот это белое вино как шампанское. Даже пузырьки есть! И смеётся. Весёлое время… Но вернёмся к бабушке. Она у меня, наверное, честная самая в семье. Я не так много помню о её прошлом, но урывки есть. Она рассказывала, что росла в семье, где их было четверо. Три девочки и один брат. И они все были верующими. Прямо до мозга костей. Вера впитывалась с молоком матери. А ведь это были 1950-е, 60-е годы… Жёсткое время. Когда вместе с молоком матери впитывалась не только вера в Бога, но и вера в Советский Союз. Что служение государству — это единственный смысл жизни. Хотя… Это уже философские мысли. Моя бабушка была человеком веры. Настолько, что ни разу ни с кем не спала. Потому что «это не по делам». Так и ходила в девках лет до 26. Пока не встретила деда. Молодого, горячего. Ой, наверное, их историю я расскажу отдельно. Но сейчас важнее другое. Я маленькая. И картина из моего детства — это я и моя бабушка. Мы вместе учим молитвы. Мы поём. Я повторяю за ней слова, даже не всегда понимая смысл. Просто потому что мне нравится, как звучит. И вот наша церковь в деревне. Когда заходишь внутрь, первое, что видишь — Огромная люстра. Тяжёлая, массивная. Вся в свечах. Сейчас освещение электрическое. А раньше… Я помню, как люстру опускали. Как на неё ставили восковые свечи. Как поджигали. Как она поднималась снова, а тени плясали по стенам. Для меня это было… Я не знаю. Что-то особенное. Что-то магическое. Я любила ходить в церковь. Мне было не важно, во что верить. Мне было важно, чтобы красиво звучало. И я любила смотреть по сторонам. На иконы, на росписи, на узоры на стенах. И знаешь… Тот человек, который разукрашивал нашу церковь, был очень талантливым. Я могла часами разглядывать эти рисунки. И даже не всегда слушала проповедь. Потому что мне было интересно рассматривать лица ангелов, линии одежды, цвета, штрихи. И, наверное, в этом тоже была моя вера. Не в слова. А в красоту этого мира. Вера. Идеальный ребёнок. Бабушка гордилась мной. Да и не только она. Все гордились. Я была маленькая, аккуратная, словно фарфоровая куколка. Белокурые волосы. Большие глаза. Пухлые щёчки. Маленькие губки, сложенные в улыбку. Стояла ровненько. В чистой косынке. Пела звонко, вместе с хором. И все смотрели. А бабушки шептали: — Ой, только бы не сглазить. Каждый раз, когда я открывала рот, слышалось: “Какая девочка молодец!” “Как хорошо поёт!” “Она всё знает!” Бабушка гордилась мной. А я… А я помню другое. Как мы заходили в церковь в семь-восемь утра. Как стояли там до полудня. Как у меня затекали ноги, кружилась голова, я хотела просто выйти. Бывало, что не выдерживала. Что что-то во мне поднималось, какой-то бунт, протест. И я убегала из церкви. А бабушка ругалась. Но редко. Потому что я не любила, когда на меня ругались. А ещё я помню… В церкви были правила. Жёсткие. Не написанные в книгах, но вбитые в головы с детства. Когда заходишь в храм, ты знаешь: Женщины стоят слева. Мужчины — справа. Женщины в юбках, с покрытой головой. Мужчины головные уборы снимают. Входить прямо перед алтарём — нельзя. Там особое место, проходить там нельзя. И ещё одно «нельзя». За алтарь. Там золотые двери. За ними батюшка уходит и выходит оттуда снова. Для меня это было как загадка. Что там? Тайна. Я смотрела издалека, каждый раз пытаясь заглянуть. Иногда двери приоткрывались. Я видела что-то большое, какое-то пространство, фигуры. И каждый раз меня тянуло туда. Я хотела ворваться. Но мне говорили: — Нельзя. — Войдёшь — волосами обрастёшь. Как же глупо это звучало. Но мне было интересно. Почему нельзя? — Это место только для мужчин. Женщинам туда нельзя. Я никогда этого не понимала. Да и сейчас не понимаю. Но с возрастом начала видеть больше. Я поняла, что это не просто правило церкви. Это всё общество. Мужчина — глава. Женщина — в тени. Так устроен мир. И тогда, в такие моменты, я понимала феминисток. Понимала, почему они борются за равноправие. Но я также знала другую истину. Как бы мы ни боролись, Как бы ни старались что-то изменить, Мужчины всегда будут во главе всего. Истина. А нам остаётся только… Бороться с этим. Помимо похода в церковь, помимо всех правил, запретов, канонов, Было ещё одно таинство. Ой, я не знаю, как это правильно называется. Я просто помню. Мы ходили. Мне давали поесть хлеба с вином. А потом мазали мне крест на лбу. Ну, будем считать, что это такое упрощённое объяснение. И обязательно! Когда крест нарисуют, нужно перекреститься. А потом поцеловать руку батюшки. Кстати, в городах такого нет. Вообще, в городских церквях всё по-другому. У нас в деревнях всё странно. Как бы правильно, но по-своему. И вот ты приезжаешь в город, идёшь в церковь и смотришь… А всё реально по-другому. Как будто другая страна, другой мир. Но… У меня было любимое развлечение. Единственное, что хоть как-то скрашивало эти четыре часа, Что я стояла у стеночки в церкви. Даже если у меня было плохое настроение. Какая-то бабушка говорила: — Вот смотри, вон там свечка догорает. — Иди её останови. И я радостно бежала. Тихо-тихо, на цыпочках. Чтобы не беспокоить батюшку. И тушила свечки. Это было моё маленькое счастье в длинных воскресных службах. Вы знаете, если задуматься, я, родившись в начале двухтысячных, все равно чувствую, будто росла в Советском Союзе. Это смешно, правда? Но реально, жила я в такой глуши, что казалось, обернёшься — и перед тобой Ленин стоит. У нас ещё оставались советские монументы. Их убирали, конечно. Но пионеры? Вы представляете? В начале 2000-х — и пионеры гуляют. Смех да и только. На самом деле, восприятие времени у меня включилось где-то в первом классе. Я помню, чётко. Иду по территории школы в нашей деревне. Думаю про себя: “Так, сейчас 2006 год.” Вот этот момент я помню ясно. А всё, что до этого… Размыто. Я уже не привязывала воспоминания к конкретным годам. Поэтому история с бабушкой и церковью длилась у меня в жизни, наверное, лет пять. До второго класса. До того, как мама меня забрала. Но вернёмся к церкви. Представьте картину. Все просыпаются рано утром. Все собираются. Корову доят. Моя бабушка вставала первой. Корову надо подоить. Передать пастуху. Потом возвращалась домой. Будила меня. И у нас начиналась история. Ты встаёшь. Даже не умываешься. Даже не умываешься! Просто надеваешь косыночку и начинаешь молиться. Каким богам? Я не знаю. Икону помню. Бога — нет. Но икону помню. Красивые такие, расписные. Я вообще любила разглядывать красивые вещи. Вот картина. Я в сорочке. Бабушка в сорочке. Мы стоим перед иконами. Бабушка мне шепчет: — Помолись за здоровье мамы, бабушки, дедушки… И так по списку. А ещё надо было делать поклонение богам. Встать. Перекреститься. Упасть на колени. Преклонить голову к земле. И так по кругу. Иногда несколько раз. А иногда пару десятков раз. И я энергично выполняла. А бабушка говорила: — Ты давай за меня. Я старая, у меня колени болят. И я, с энтузиазмом, За себя, за неё, за всех. А вечером? Снова та же картина. Мы перед сном, в сорочках, поклоняемся Богу. И если вы прямо сейчас спросите меня: “Верю ли я в Бога?” Я затрудняюсь ответить. В детстве его было слишком много. Но это не значит, что его нет. Бывали в жизни моменты, которые обычным реализмом не объяснишь. Странные. Необъяснимые. Мистические. Может, НЛО? Кто его знает. Поэтому я всегда придерживаюсь нейтралитета. У меня своя вера. У вас — своя. Я не хожу в чужой храм со своей верой. И вас к себе не зову. Мы все взрослые люди. Мы сами выбираем свою судьбу. У меня такая философия. Но я не побегу сегодня в храм. Потому что сегодня воскресенье. И я буду спать. В детстве напрыгалась в молитвах. А вообще… Говорят, что к вере приходят в старости. И, честно говоря, На практике я это видела. Собираюсь записать очередные мысли. Продолжение воспоминаний о бабушке. Но вдруг вспоминаю о своих подругах. Они категорически не верят в Бога. И это их право. Я не настаиваю. Потому что сама не уверена, Верю ли я в Бога или нет. Но иногда они замечают крест у меня на шее. И спрашивают: — Зачем ты его носишь? Я цепляюсь за него пальцами. И задумываюсь. “А и правда… Зачем?” Наверное, просто как залог успокоения. У каждого человека должно быть что-то, что даёт ему покой. До 20 лет я носила крест, подаренный матерью. Золотой. С белым золотом. С реалистичным Христом. Настолько реалистичным, что я всегда прятала его под одеждой. Но не носить я его не могла. И носила, и снимала. Как что-то важное, но тяжёлое. А потом мне исполнилось 20. Мать спросила: — Что ты хочешь на день рождения? Я долго смотрела на неё. А потом сказала: — Хочу крест с камнями. Простой, минималистичный крест. Золото с камнями. Не как символ веры. А как символ стабильности. Как дань памяти. Как отметку того, что мне 20 лет, и это мой выбор. И с тех пор у меня есть этот крест. Он простой, изящный. Как украшение — он мне очень нравится. Я его даже не освящала. Просто ношу, не снимая. Как бижутерию. Как серьги или кольца. Как часть своей истории. И когда меня спрашивают, зачем я его ношу, Я улыбаюсь. И думаю: “А, может, просто потому что хочу?” Всегда, когда переживаю, Я достаю этот крест из-под одежды. Переминаю в руках. Вспоминаю что-то важное. Он для меня как точка опоры. Как маленький якорь в реальности. Что-то, что всегда было со мной. Что было с моей семьёй. Что оставило отпечаток на мне. Вообще, тема веры — она очень глубокая. И, скорее всего, я буду ещё долго о ней писать. Потому что мысли накапливаются. Потому что вера была со мной даже дольше, чем осознание себя. Я жила с этим с самого рождения. Ещё младенцем меня крестили. Кстати, про крещение… Это отдельная история. В моей деревне были свои традиции. Я обязательно расскажу их вам. А ещё, знаете… Наверное, я ношу этот крест не только для себя. Но и для других. Чтобы родители видели. Чтобы бабушка была довольна. Чтобы они не думали, что я окончательно сошла с пути веры. Для них это что-то символическое. Они верят в Бога. А я… А я до сих пор не могу ответить, верю ли я сама. Я помню, как иногда снимала крест. И мама смотрела с беспокойством. — Зачем ты его сняла? А потом кивала на него, лежащего на тумбочке: — Надень обратно. Я просто грустно улыбалась. Шла. Надевала. Потому что так надо. Потому что всё ещё сказывается тот образ идеального ребёнка. Ребёнка из маленькой секты верующих. Наверное, я пока не могу подобрать других слов. Иронично? Реалистично? Как было. Как по правде. Вы знаете, даже мою самую первую книжку мне подарила бабушка. Я её храню. Она не на русском языке. А на том, на котором я росла. На языке, который редко вспоминаю. Который редко читаю. Но иногда, перебирая старые вещи, Я натыкаюсь на эту маленькую книжечку. На обложке – два ангела. И внутри – молитва про ангелов. Я перечитываю её с трудом. Иногда узнавая буквы. Запинаясь. Будто мне снова 5 лет, и я только учусь читать. Я читаю вслух. Чтобы не забыть язык. Кстати, про язык. Я всё время говорю, говорю, Но ни разу не называла его прямо. Это румынский. Странный, мягкий, тянущийся, певучий. Он очень сочный, близкий к латинскому. И в детстве он был для меня родным. А теперь… Теперь иногда он кажется чужим. И вот я читаю молитву про ангелов, Перевожу слова в голове. Запинаюсь, перечитываю. Но не хочу забывать. Потому что, наверное… Язык – это тоже часть веры. Часть истории, которую нельзя потерять.