Мы сели. Мы — это я и она.

Иногда ты говоришь что-то не потому, что хочешь, а потому что не умеешь держать всё это внутри. Или потому что сидр, или потому что время, или потому что ты просто устал ходить с этим в голове. Мы сели. Мы — это я и она. Та самая. Моя подруга, которую я знаю больше половины своей жизни. Купили сидра. Две бутылки, 0.5, сладкий, как-то даже слишком. Помнишь, ты когда-то говорила, что сидр мягче? Ага, мягче. Только вот язык развязывает так, что потом приходится пришивать обратно совесть и разбитые нервы. Мы сидели в моей квартире. Точнее, на полу. У с ней всегда уютно — лампа тёплого света, кошка где-то в углу свернулась, плед, который пахнет духами и чуть-чуть тоской. Я не собиралась. Честно. Не было плана. Просто… разговор пошёл. О глубоком. О боли, которую оставляют люди. Я сказала, что я — эмоциональный эмпат. Что всё пропускаю через себя, что боль друзей чувствую будто на коже. Она усмехнулась — она же всегда «похуистка». Она держится, пока другие разваливаются. Я — наоборот. — Ты слишком всё принимаешь. — сказала она. — Да. А ты — нет. Ты закрываешься. А я… а я нет. — сказала я. — Я впускаю. И потом не умею выгонять. Потом я вспомнила одну девушку. Мы с ней были близки. Очень. Ей я доверяла. С ней я могла говорить часами, не замечая времени. Мы были моложе, глупее, но ближе. Я рассказала об этом. А потом сказала фразу, которая прозвучала, как выстрел в комнату, где никто не держал оружия. — Мы тогда были ближе. Наверное, даже ближе, чем мы с тобой были в тот момент. Я не хотела сравнивать. Просто… это была правда. А правда, как известно, не всегда звучит ласково. Она молчала. Долго. А потом посмотрела на меня. Глаза — стеклянные. Не злые. Просто… как будто что-то внутри неё сдвинулось. — Значит, я всегда была на втором месте? — — Нет. Это не так. Просто… тогда — был другой период. Мы виделись чаще. — — Но ты сказала «ближе». — — Не в том смысле. Это… Это другое. Ты — ты для меня, как… как семья. После родителей — ты. — После. — она усмехнулась. — Всегда после. Пауза. Короткая, как шаг назад перед тем, как захлопнуть дверь. Она встала. Собрала свои вещи. Не сказала ни слова. Только я заметила — у неё были слёзы. Она почти никогда не плачет. По крайней мере, не так. Не при мне. Её слёзы — это редкость. И вот они были. Живые. Настоящие. Прямо здесь, рядом со мной. И я не знала, что делать. Я, которая всегда всё чувствует, вдруг оказалась в ступоре. Что ты сделала? Зачем ты открылась? Кому ты пыталась что-то доказать? Я осталась сидеть на том же полу. Сидр в бутылке недопит. Кошка всё так же спала в углу. А я… я записала ей голосовое. Длинное. Я говорила: «Я не знаю, что произошло». Я говорила: «Ты для меня важна». Я говорила: «Я не хотела ставить кого-то выше». Но ей было больно. А я не умею лечить чужую боль, когда сама её причиняю. Сейчас я жду. Знаю, что она уйдёт в себя. Уйдёт на работу, отвлечётся. Может быть, не ответит мне. Может быть, ответит спустя день. Или неделю. Может быть, вообще уже не так, как раньше. И меня разъедает не то, что я потеряла момент. А то, что она может остаться с этой обидой. Что где-то внутри неё теперь осадок. И что моя правда стала для неё ложью. Я хотела быть честной. А стала — грубой. Мораль? Не знаю. Наверное, иногда не нужно лезть в душу с открытыми ранами. Особенно к тем, кто привык быть твоим щитом. А сейчас я просто надеюсь, что она всё-таки услышит. Пусть не сразу. Пусть не до конца. Но услышит. И простит. Иногда кажется, что единственное место, где можно быть, не боясь — это страницы. Пыльные, строгие, с заломленными уголками и запахом бумаги. Книги не кричат. Они не требуют. Они не обижаются, если ты что-то сказал не тем тоном. Они не плачут и не уходят, хлопнув дверью. Максимум — ты закроешь обложку на середине главы. Или не дочитаешь до того момента, где твой любимый персонаж умирает. Ты знаешь финал. Ты можешь его избежать. Ты можешь не открывать ту страницу. А с людьми так не работает. Сейчас я сижу и думаю: почему так больно? Просто разговор. Просто одно слово, не туда сказанное. Просто честность. Но почему тогда внутри такое чувство, будто я — пепел? Хочется… перестать чувствовать. Хочется стать бетонной плитой. Хочется быть стеллажом в библиотеке — стоять, покрываться пылью и никому не быть нужной. Но зато — не чувствовать. Не дружить. Не впускать. Не верить, что кто-то может быть навсегда. Потому что никто не вечен. И ничто не остаётся неизменным. Даже близость. Даже те, кого ты считал своим дыханием. Иногда мне кажется, что будь моя воля чуть слабее — я бы уже давно зарывала эту боль. В чём угодно. В алкоголе. В лезвиях. В немоте. Но я всё ещё выбираю другое: писать, рисовать, двигаться, жить. Я не знаю, почему. Просто… где-то внутри есть какая-то хрупкая, еле заметная нить, которая держит. Она тонкая, как волос, но она есть. И я пока её не отпускаю. Я не плачу. Потому что если я заплачу — это будет признание. А я не виновата. Не виновата за то, что открылась. Не виновата за то, что прошлое существовало. Не виновата за то, что кто-то не смог принять мою правду. Я раньше бы просила прощения. Сказала бы: “Извини, я не подумала. Это моя вина.” Сейчас — нет. Сейчас я понимаю: я имею право на свою память, на свою боль, на свои слова. Если человек не готов услышать — это его путь. Не мой. И, может быть, мы ещё поговорим. Может быть, она вернётся. Может быть, всё станет как раньше. А может — нет. Ничто не вечно. Но я точно знаю, что в этот раз я выбрала себя. И я не позволю никому заставить меня стыдиться этого выбора. Пусть даже после этого останется тишина. Я понимаю, почему её это обижает. Потому что у неё было сложное детство. Потому что мама кричала на папу, а потом папа смотрел на неё так, что она вздрагивала. Потому что всё, что она построила в своей жизни — это её заслуга. Потому что доверие у неё как хрупкое стекло, которое она сама-то держит двумя руками, дрожа, не дай бог кто-то выронит. И она открылась. Передо мной. Возможно, она не понимала, насколько. А я — приняла это как нечто само собой разумеющееся. Как дар, который всегда будет. И в моменте, с этим глупым сидром и нашей болтовнёй, я, возможно, ненароком опрокинула этот дар. Она увидела в моих словах удар. Увидела предательство. Как будто я вычеркнула её с пьедестала и поставила туда кого-то из прошлого. А я ведь не ставила. Просто… рассказала. И теперь она чувствует, будто я обесценила всё то, чем мы были друг для друга. Как будто я сказала: ты — не главное. А я не это имела в виду. Но попробуй это объясни человеку, у которого внутри вечный бой за своё место в чьей-то жизни. И я сижу, пишу, думаю: а чего она ждёт? Что будет всегда первой, даже если выйдет замуж, родит, уедет? Я давно смирилась с мыслью, что однажды кто-то будет ближе ей, чем я. Не потому что я хуже. А потому что так устроена жизнь. И меня это не обижает. Это делает меня взрослее. Мне 26. Не знаю, много это или мало. Но вот что я точно поняла: я не обязана быть идеальной. Не обязана спасать, бежать, доказывать. Я пыталась. Я говорила. Я старалась быть спокойной, честной. Не врать. Не уговаривать. И если человек в ответ на это — уходит, закрывается, плачет — я не буду больше считать, что это моя вина. Я не виновата в том, что я выбрала себя. А если через двадцать лет я снова прочитаю эту запись — пусть. Пусть я вспомню, как это было. Пусть я вспомню, как мы ссорились в четырнадцать из-за какой-то ерунды, и как я тогда удалила все наши переписки, а она — нет. Пусть я снова увижу, как мы взрослели. Как я писала, чтобы не заплакать. Как я писала, потому что если бы не писала — сгорела бы. Это ведь так по-человечески: спасать себя тем, что умеешь. Я пишу. Не ради лайков. Не ради комментариев. А потому что это мой воздух. Иногда мне кажется, что я не пишу истории. Я просто даю себе выговориться. Чтобы потом не сделать больнее себе. Потому что у меня, наверное, просто не та слабость, чтобы пить, курить или бить себя. У меня другая — я превращаю боль в текст. И читаю её, как будто это не со мной. И да, может, кто-то это откроет и скажет: “боже, какая чушь”, или “ты драматизируешь”, или “фу, клинж”. Пусть. Я не для них пишу. Я — для себя. И, может быть, где-то в этом огромном мире есть ещё один человек, который почувствует в этих словах что-то своё. И ему станет чуть легче. А мне… Мне станет просто тише Я даже не уверена, что она когда-нибудь прочитает эту историю. Видит выложенное — промолчит. Не заметит. Даже если я ей пришлю, скажу: «посмотри», — она отмахнётся: «Ой, там много текста, я читать не буду». Всегда так. Я — человек, который любит слова. Который спасается ими. А она — не про это. У неё другое. Она любит по-своему. Молча, действиями, иногда, может быть, резкостью. А я — через голос. Через текст. Через чувства, вытянутые наизнанку. Мы просто разные. Я — эмоциональная, громкая, но при этом реалистичная. Я умею тормозить себя. Умею остановиться. Я даже верю в Бога — не потому, что это как-то “принято”, а потому что, возможно, в какой-то момент вера была единственным, что меня удерживало на плаву. Я была вспыльчивая, злая. Она сама говорила: «Ты раньше была резкой. А сейчас… спокойная стала.» Может, это и правда так. Может, я просто нашла в себе точку опоры. Душу, которую раньше не замечала. Иногда, чтобы не сойти с ума — нужно выговориться. Всё. Всё, что давит, вывалить наружу, разложить по строчкам, не боясь, что тебя перебьют. Потому что в тексте никто не кричит. В тексте тебя слушают. Ещё несколько минут назад я хотела разбить что-то. Разнести. Навредить себе. Потому что боль внутри раздувается, как гной под кожей. Сейчас… Сейчас я просто пишу. И стало тише. Да, раздражает. Да, она ушла. Да, ничего не ответила. Но я приняла. Я сделала всё, что могла. Не с криками. Не в истерике. А спокойно, честно. Я выбрала не плакать. Я выбрала себя. И знаете что? Это — нормально. Сейчас я сижу и жду маму. Не знаю почему, но именно в такие моменты мне хочется поговорить с ней. Хотя мы почти не говорим о таких вещах. Мама — это безопасно. Она не всегда понимает, но просто её присутствие рядом как будто лечит. Мне 26. И это первая ссора, что так вот вгрызается в меня. Не по-детски, не на эмоциях, а вот по-взрослому. Когда ты всё сделал, а человек всё равно ушёл. И ты не знаешь, вернётся ли. А ты уже не побежишь следом. И вы, те, кто это читает… Вы можете подумать: “Ты же обязана была пойти за ней!” А я говорю: Нет. Я пыталась. Я разговаривала. Я делала всё, чему меня учили — психологи, жизнь, я сама. Но человек на эмоциях редко слышит. Вот и она — не услышала. И знаете что ещё? Я мечтаю. Да, именно сейчас, в этой боли. Я мечтаю о маленьком домике где-нибудь у подножия гор. Там — я, мой муж, дети, кот. Там тихо. Там дует ветер. Там никто не ждёт, чтобы ты извинилась за то, что выбрала жить, а не угождать. Возможно, этого никогда не будет. Возможно, я просто сниму домик на пару дней и вернусь обратно. Но даже эта мысль — уже тёплая. Она помогает. А вы можете говорить, что я эгоистка. Что я тут вся такая в чувствах, в словах, в переживаниях. Но вы не знаете меня. Вы не знаете, через что я прошла. Вы не были рядом, когда я тихо ревела в ванной в свои 19. Или когда засыпала в комнате, где никто меня не ждал. Вы не были, когда я выносила боль через рисование, слова и молчание. Поэтому я не обязана вам нравиться. Я даже не обязана вас развлекать. Я просто живу. И пишу. Потому что мне так легче. И если вы всё же дочитали — спасибо. Но знайте: я это писала не для вас. Я это писала, чтобы не умереть внутри.