И это не «придумала»

Опять между нами — города. Странные километры. Пространство, в котором слишком много тишины, но ни капли понимания. Она звонит. Снова. Плачет. Повторяет одно и то же — как мантру, как проклятие, как что-то, что выучила наизусть. Жениха тебе надо. Хорошего. Любящего. Родного. Того, кто будет рядом. Кто за руку возьмёт. Кто успокоит. И она рыдает. Рыдает, пока не захлёбывается. Рыдает в свою другую жизнь, в свою привычную боль, в свои идеалы, в свои сны, где всё просто: мужчина — защита, женщина — любовь, а боль — случайность, которую нужно забыть. Она не знает всей правды. Она думает, я — капризная. Разбалованная. Придирчивая. Что носом верчу. Что всё не то и не так. А ты, детка, наивная. Ты же не знаешь, что такое одиночество. Ты же не знаешь, как это — быть одной в доме без мужчины. А мне-то что осталось, кроме молитвы за тебя… А я молчу. Потому что что сказать? Как объяснить? Как рассказать ей, что я задыхаюсь от одной мысли, что ко мне могут прикоснуться без спроса? Что в моём теле — живёт отпечаток тех рук, которые не имели на это права. Что я плакала навзрыд, кричала, шептала: не трогай… А меня — тронули. Дальше. Глубже. Сильнее. Что я рыдала, бросалась прочь, а потом — ненавидела всех. И себя. Особенно — себя. За то, что не смогла сказать. За то, что осталась. За то, что простила. И снова впустила. И снова позволила. И снова умерла. Она не знает. И никто не знает. Потому что это не история для кухонных разговоров. Не исповедь для телефона. Не то, что можно вписать в смайлики и точку. Это — рана, которая выглядит как закрытая. Но стоит коснуться — и ты опять рыдаешь до бессилия. А она всё звонит. И всё говорит: «Не затягивай. Муж нужен. Любящий. Рядом.» А я всё молчу. Потому что, если я скажу правду — она сломается. А я устала собирать чужие осколки. Я свои едва удерживаю в горсти. Я слушаю её голос. Уставший. Родной. Иногда чуть взвинченный, иногда — срывающийся на плач. А иногда такой, что становится стыдно за молчание. Она говорит, говорит, говорит, а я — молчу. Не потому что нечего сказать. А потому что не могу. Потому что если сказать правду — всё рухнет. Её мир. Мои стены. Наши связи, завязанные на иллюзии, что я в порядке. Может, он бы тебя успокоил, шепчет она. Может, ты бы уже улыбалась. Может, уже бы дети были. А я думаю — а он бы смог? Тот, о котором она мечтает. Смог бы он зажить то, что иногда свербит под кожей? Ту самую дрожь в голосе, ту боль в животе, когда кто-то просто слишком близко. Смог бы он понять, что я не истеричная. Я — пережившая. Я — выживающая. Каждый день. Что я могу смеяться и обнимать, а потом в одну секунду замкнуться, отпрянуть, испугаться руки, которая просто хотела коснуться. Потому что тело помнит. А она — нет. Она всё ещё верит, что если кто-то будет рядом, всё «пройдёт». Всё «затянется». И я стану «как все». А я не хочу быть как все. Я хочу быть — собой. Даже с этими швами. Даже с тем, что дрожит внутри. Даже если мне понадобится не один год, чтобы впустить кого-то — по-настоящему. И если ты, читающий это, думаешь, что я перегибаю — помолчи. Может, ты просто не слышал, как это — «Нет, не надо», и всё равно — «я быстро». Я выключаю телефон. Она, наверное, обидится. Скажет потом, что я грубая. Скажет, что не уважаю старших. А я просто не могу больше быть удобной. Объясняющей. Слушающей. Я просто хочу тишины. Без звонков. Без советов. Без очередного «тебе просто надо найти мужчину». Мне просто надо — дышать. И, знаешь… иногда мне кажется, что мне не верят. Не потому что в открытую говорят «врёшь», а потому что умаляют. Обесценивают. «Да он же тебя не тронул по-настоящему.» «Он же не закончил, в чём проблема?» «Ну, испугал, и что?» Вот в этих фразах — всё, что ломает сильнее, чем его дыхание у шеи. Не тронул? А если бы он врезался в твоё тело, вырвал бы кусок, а потом — передумал? Тебе бы сказали: «Ну он же не добил… жив же остался.» Так почему мою боль можно считать незаслуженной, потому что он не успел? Как будто травма — это не то, что началось, а только то, что завершилось до конца. Как будто тело не помнит давления, если не было финальной точки. А я помню. Каждую. Секунду. Его голос. Его шаги. Его уверенность в том, что он имеет право. Что ему можно. И я — застывшая, парализованная, не закричавшая. Виноватая, как мне потом сказали, что не отбилась. А знаете, чего я хотела больше всего после? Не объяснять. Не оправдываться. Не слышать этот взгляд: «Ну да, но ты же цела, правда?» Потому что нет. Я не цела. Не снаружи — внутри. Потому что я больше никогда не стала прежней. Потому что теперь, даже в самой тёплой постели, я порой вздрагиваю, если кто-то касается меня, не спросив. И это не «придумала». Это — осталась жить со мной. Навсегда.