16.11.2025

Последние дни я спряталась ото всех. От людей, от задач, от мира, от себя тоже. Я будто выключила звук, свернулась в маленькое тёплое пространство под одеялом — и просто существовала, не вникая ни в чужие жизни, ни в свои проблемы. Музыка в ушах на репите, голова пустая, тело на автопилоте. Мой код живёт без меня, задачи делаются как-то сами, а я… я будто исчезла. Я прячусь внутри себя, в этой внутренней комнате, где тихо и темно, и мне не нужно ни с кем разговаривать. И всё это время я пыталась не признавать одну простую вещь: у неё есть то, что хотела я и не этого сразу. Мне больно это признавать. И от этого больно ещё сильнее. Я понимаю, что она живёт лучше. Что у неё получается. Что судьба к ней мягче. И да, мне идёт этот яд — но я не хочу его в себе держать. Я не должна завидовать. Не должна цепляться. Она — сама по себе, я — сама по себе. Так и должно быть. Я закрыла дверь для другого человека. Просто взяла и вычеркнула. Без щёлочки, без прохода, без надежды. Если она когда-нибудь постучит — я, может быть, подумаю. Но уже не впущу так, как раньше. А с другой стороны — смысла возвращаться туда нет. Там мне скажут то же самое: дверь закрыта, приходи в среду… И всё по новой. Я устала от этого круга. И вот я сижу в своей комнате десять на три, уставившись в стену, и пишу всё это, понимая, насколько этот текст голый. Странный. Честный. Но, возможно, впервые за долгое время от отображает мою голую правду. Что я человек, что ненавидит, что завидует, что тоскует, что мечтает, что плачет. Я слышу их крики, вижу их ссоры, эти вечные выяснения — и ловлю себя на мысли: а какое мне до этого дело? Почему я всё время вникаю в чужие эмоции, чужие проблемы, чужую боль? Устала. Правда устала. Все вокруг взрослые люди. У всех своя голова на плечах. У всех есть выбор. А я… тоже вроде взрослая. Но внутри меня сидит маленький ребёнок — одинокий до боли, до затекшей груди, до пустоты, которая режет. Я так хочу друзей. Настоящих. Тех, кто не использует меня как ведро для своих проблем. Не приходит только тогда, когда им удобно. Не зовёт, когда «охота», а потом пропадает. Не вываливает на меня весь свой негатив, а после ещё говорит, что я чувствую себя лучше, когда у других всё плохо. Как будто они питаются чужой болью. Как будто я просто подушка для их битья. А я просто пытаюсь разобрать себя по кускам. Разгрести это дерьмо внутри и понять: — где мои страхи, — где страхи моего окружения, — где навешанный на меня стыд, который вообще не мой, — а где действительно мой собственный стыд. И всё это так перемешано, что иногда я сама не понимаю, где я нахожусь. Словно живу внутри тумана — и только на ощупь пытаюсь нащупать границы себя. Читая всё это, кто‑то, конечно, скажет: ты что, бесхребетная дурочка? А я отвечу — и да, и нет. Да, потому что я действительно иногда сгибаюсь там, где не должна. Нет, потому что это не слабость. Это моя природа. Я в моменте с чужими людьми закроюсь так и сломаю их, что и глазом не поведу — хоть гром греми, хоть стены трещи. Но стоит рядом оказаться тем, кого я люблю… всё, я сдаюсь. Я уступаю. Отхожу. Смягчаюсь. И всегда принимаю. Даже когда мне нельзя. Даже когда мне больно. Даже когда это разрушает меня изнутри. Мне кто‑то скажет: болезненная любовь. И я соглашусь. Потому что это именно она — та, что отдаёт всё, а взамен тянет назад лишь тень. Это любовь, которая губит только меня. Не других. Не мир. Только меня. Иногда я думаю, что в этом я немного похожа на Северуса — того самого героя, который в моих историях ходит вокруг меня, тенью, эхом, отражением. Он тоже умеет любить так, как нельзя, так, как разъедает изнутри, так, как держит за горло и не отпускает. И, может быть, я поэтому всё время пишу про него — потому что в этой боли узнаю свою. Потому что мне проще рассказать о ней через чужого персонажа, чем признаться в ней вслух. Потому что в нём я вижу себя — ту, что любит до глупости, до самоуничтожения, до последнего вздоха. И да, это неправильно. И да, я понимаю, куда это ведёт. Но я такая, какая есть. Не железная. Не каменная. Просто… живая девушка готовая отдать сердце миру, что в ответ может его растоптать. Они хотят развода. Сидят, ругаются, кидают друг в друга обиды, будто это обычные слова, а не ножи. И я смотрю на всё это — и не чувствую ни злорадства, ни интереса. Только усталость. Усталость от чужих драм, которые расплёскиваются на всех вокруг. И вот в этой тишине, где звучат только их ссоры, я ловлю себя на мысли: а я чего хочу? Я чего мечтаю? И перед глазами всплывает простая картинка: моя кухня. Моя кружка. И любимый человек, который обнимает меня сзади, пока я режу яблоки или мешаю чай. Тёплые руки на моей талии — такие родные, спокойные. Никаких криков. Никаких игр. Просто мы. И ещё… Моя ладонь на животе. Круглом, тёплом, живом.Где растёт наш ребёнок. Наш маленький мир. Плод любви, а не шантажа и ссор. Я мечтаю о тишине. О той самой настоящей тишине, где двое не молчат из-за обид, а молчат потому что им хорошо рядом. Где не надо доказывать, умолять, держать или бояться потерять. Где всё просто. Где мы выбрали друг друга — и не жалеем о выборе ни через год, ни через двадцать. Хочу дом без драмы. Без взрывов. Без того, что сейчас вижу вокруг. Хочу, чтобы страсть у нас была не разрушительной, а тёплой. Такой, которая согревает, а не сжигает. Хочу отношения, где мы оба взрослые, но умеем быть детьми. Где семья — это не тюрьма, а мягкий свет. Где можно утром проснуться и не бояться нового дня. И, может быть, когда‑нибудь я окажусь именно в такой кухоньке. В чужих, но родных объятиях. С ладонью на животе. С мыслью, что больше ничего не надо менять, спасать, чинить. Потому что рядом правильный человек. И потому что я наконец выбрала себя во всем этот дерьме.