А я сижу, улыбаюсь и думаю: блядь, да я хотела гуся…

В тот день что-то щелкнуло. Просто осенило. И осенение это пришло в виде светящейся тыквы — предмета, который я не просила, не хотела и который теперь стал монументом нашей с ней… какой? Дружбы? Иллюзии? Всё началось с её дня рождения. Я была на мели. Совсем. Только устроилась, денег нет, в кошельке — ровно пятьдесят долларов. Последние. Но она так просто сказала: «Хочу лимончелло». И я пошла и купила. На все пятьдесят. Со странным, щемящим чувством где-то под сердцем — смесью глупости и верности какой-то собачьей. Ну, знаешь, дружба же. Она не про деньги. Она про «потому что». А я себе не куплю булочку, ну ничего, переживу. А потом был мой день. И я, наученная горьким опытом ожиданий, на этот раз решила действовать на опережение. Чётко, прямо, как на приёме у психолога, вывалила список желаний. Не список-заказ, а скорее… ниточки. Шнур для телефона (практично), светильник-гуся (такая дурацкая милота за три доллара, просто чтобы улыбнуться), тканевые маски (пять долларов, Карл!), пару мелочей для уюта. Я даже сама себе это не купила, оставила место для маленького чуда. Место для того, чтобы меня услышали. Меня не услышали. Вместо этого я получила странный набор: обложка для паспорта (полбакса), кружка с видом «выкопанная из недр шкафа», дешёвый органайзер и… она. Тыква. Светящаяся оранжевая тыква, которую я не просила. Но дело не в тыкве и не в затраченных деньгах. Дело в том, что происходило дальше. Это был не акт дарения, а презентация. Односторонний перформанс. «Смотри, какая охуенная тыква!» — «Потрогай! Она приятная!» — «Ну кайф же! КАААЙФ!» А я сижу, улыбаюсь, улыбаюсь, думаю: блядь, да я хотела гуся… Улыбка застыла маской, а внутри закипал тихий, горький смех. Боже, да я просто хотела гуся. Трёхдолларовую нелепость с шеей. А получила тыкву и соль на рану. Показала маме. Мама, женщина мудрая, посмотрела на это собрание артефактов и выдала дипломатичное: «Ну… миленько». Что на наш с ней язык переводится как: «Дочка, меня тоже передёрнуло». Апофеозом стало сообщение в чате. Она, сияя: «Ой, ну а они же ВСЕ оценили МОЮ ТЫКВУ! Понравилась же МОЯ ТЫКВА! Я охуенная, что подарила — у меня таких две!» И вот тут меня осенило. Это ведь не про подарки мне. Это про эго человека с которым я связана долгий период жизни. Я просила гуся — существо, которое нравится мне. Она дарила тыкву — потому что она нравится ей, и у неё их две. Это был жест не «я тебя услышала», а «я покажу тебе, что я считаю красивым и правильным». Подарок как лакмусовая бумажка. Если человек слышит «гусь», а дарит «тыкву», это значит, что в центре его вселенной он находится один. Со своими двумя тыквами. И ладно бы тыква. Это ведь лишь симптом. Вспомнилось всё: и четыре бутылки, которые она просила, и её монологи, и это постоянное ощущение, что ты — зритель в её собственном шоу. Короче, эта девочка — отдельная планета со своими законами тяготения, где её желания — это закон, а твои — помеха. Документалку можно снимать. Нетфликс бы купил права. «Девушка с двумя тыквами: История одной дружбы». Читаю этот текст и думаю: да ладно, такого не бывает. Но оно было. И тыква, как немой укор, светится сейчас в углу комнаты. Напоминая не о дружбе, а о том, что иногда нужно вовремя сказать: «Знаешь, нет, спасибо. Я гуся хотела и нам стоит взять паузы в общении». И идти покупать его себе самой. За свои три доллара. И вот сейчас я сижу и смотрю на этого гуся, которого купила себе сама, и на ее тыкву, пылящуюся в углу. Они стоят друг напротив друга, как два немых свидетеля. И этот немой диалог между ними я слышу очистись от лишнего. Шестнадцать лет дружбы. Шестнадцать. Этот год пролетел тише, чем я хотела. Раньше тоже были звоночки, конечно были. Отзвенел целый соборный колокол, а я, как дурочка, пальцами в ушах: «Ла-ла-ла, все хорошо!». Я держалась за нее, как в той страшной бытовой драме, где бьет — значит любит. Вот и я такая. «Она же выбрала меня! Рядом со мной она столько пережила! Мы же дружим с школы! Мы вместе!» Вместе. Это слово было таким теплым, таким уютным. Одеялом, под которым можно было спрятаться от одиночества. Но одеяла, как выясняется, имеют свойство превращаться в саван. И ты годами несешь это бремя «вместе», не замечая, как твои собственные «хочу» и «мне больно» тонут в его тяжелых складках. Я смотрю на гуся. Его дурацкая шея, его глупая уютная морда. Он мой. Он — результат того, что я наконец-то услышала саму себя. А потом смотрю на тыкву. На этот памятник ее самовлюбленности, ее «я охуенная». Она не дарила мне подарок. Она вручала мне подтверждение своей значимости. И я шестнадцать лет принимала эти подтверждения, принимала за дружбу. Шестнадцать лет — это не просто срок. Это пейзаж всей моей взрослой жизни, на котором она была главной фигурой. И осознать, что ты была не соратником на этом пейзаже, а всего лишь декорацией, фоном для чьего-то грандиозного спектакля — это больно. Как спать с гвоздем в спине и назвать это сном. Но теперь-то я этот гвоздь нашла. Он светится противным оранжевым светом из угла комнаты. И ладно. Пусть будет так. Пусть шестнадцать лет закончатся вот этим молчаливым диалогом между гусем и тыквой. Это не провал. Это — итог. Горький, честный, но итог. Знаешь, что я поняла, глядя на них? Что «мы вместе» — это должно быть про двух людей. А не про одну планету и ее верного спутника, вечно крутящегося на чужой орбите в ожидании крох тепла. Спутник уходит в свободный полет. А на полке остается всего лишь дурацкий, смешной, но мой, до последней пушинки, гусь.