Глава IV

Рассвет первого дня весны не принес света. Он притащил за собой густой, молочный туман, который прилип к грязным окнам приюта, превратив мир за стеклом в размытый, беззвучный акварельный рисунок. Обычного гула утренних сборов не было. Была тишина. Неспокойная, звенящая, как натянутая струна. Ее рвали лишь приглушенные шаги в коридорах и изредка – странный, сдавленный смешок, вырывавшийся за чьей-то дверью. Амелия стояла у окна в общей гостиной на втором этаже. Она смотрела сквозь мутное стекло на старый дуб за оградой огорода. Его черные, голые ветви тонули в тумане, словно скорбные руки. Рядом, плечом к плечу, стоял Пауль. Они не смотрели друг на друга. Они чувствовали тепло друг от друга, но после вчерашнего разговора смущались смотреть в глаза. – Троих, – хрипло прошептал Пауль, не отрывая взгляда от двора. – Младшее крыло - двое. Ночью их уже лихорадило. А третья из старших. Пауль не успел сказать больше. Боковая дверь главного корпуса распахнулась, выпустив порыв ледяного воздуха и двух старших воспитанников с носилками. На них, укутанный в грубое серое одеяло, лежал маленький Джек Колинс. Голова его была запрокинута, одна рука безвольно свесилась, и Амелия, затаив дыхание, увидела, как пальцы мальчика были скрючены, застыв в неестественном, когтистом положении. Это не был сон. Это было оцепенение. Каменное. – Несут в старую прачечную, – беззвучно выдохнул Пауль. – В изолятор. Самый быстрый путь – через двор. Второй через коридоры, туда никого не пускают, но двери не закрывали. Они молча наблюдали, как маленький груз, покачиваясь, скрылся в дверях низкого кирпичного здания в дальнем конце двора – того самого, куда свозили сломанный инвентарь и где теперь, видимо, свозили сломанных детей. Объявили выходной. «В связи с неблагоприятной погодой и для предотвращения простуд», – сухо объявила мисс Практ, чье лицо было цвета пепла. По приюту пополз шепот: «Ангельский усып». Название родилось само собой, жуткое и точное. Вечером, в почти пустой комнате, где еще витал слабый запах Верджиных волос, еще утром ее увели в лазарет, Амелия позвала учителей, потому что Верджина с утра бредила, дергалась, единственное что смогла разобрать из ее слов Ами – ангелы, от которых веет холодом. Амелия не выдержала. – Я должна ее увидеть, – сказала она, глядя на пустую соседнюю кровать. – Она там одна. В том… холодном сарае. – Это безумие, mon ange (мой ангел, фр.) Туда не пускают, – Пауль сидел на ее табурете, его спина была напряжена тетивой. – Они все будут заняты. Они боятся заразиться. Они будут запираться в учительской и пить свой чай, изредка проверяя заболевших. Я пройду. Я знаю заднюю дверь в тот корпус, около склада угля. Ты показывал. Пауль долго смотрел на нее, на ее сжатые кулаки и подбородок, дрожащий от упрямства. Сердясь на самого себя, что рассказывает все этой глупышке, он взглянул в ее глаза, где увидел не просто страх. Он видел зловещий ужас. И он не мог ему противостоять. – Тогда я иду с тобой.

***

Они пошли после отбоя, когда приют погрузился в тяжелый, тревожный сон, нарушаемый лишь бредовыми всхлипами из-за стен. Амелия сняла грубые башмаки и шла босиком по ледяным каменным плитам коридора первого этажа. Холод обжигал ступни, но делал шаги беззвучными. Пауль шел следом, его тень сливалась с тенями высоких шкафов. Он смотрел на силуэт его любви, понимая, насколько Амелия безумна. Но он все равно ее любил и шел на любой поступок ради нее. Ради ее безопасности Задняя дверь в соединительный коридор скрипнула, будто в предостережение. Воздух там пах плесенью и страхом. И вот он – изолятор. Небольшая комната, бывшая прачечная. В слабом свете коптящей на стене лампы виднелись три койки. Верджина лежала на ближней. Она не спала. Ее глаза, неестественно широкие, были устремлены в потолок. Руки лежали поверх одеяла, и те самые пальцы, что когда-то так ловко зашивали платья, были теперь сведены тихой, непрекращающейся судорогой, будто в последний миг пытались ухватиться за жизнь. Но лицо… На лице была улыбка. Блаженная, застывшая, ледяная. Улыбка, от которой кровь стыла в жилах. – Верджина? – голос Амелии сорвался на шепот. Глаз девочки медленно, с чудовищным усилием перевелся на нее. Взгляд был пустым, прозрачным, будто смотрел сквозь Амелию в иную реальность. – Они… пришли… – прошептала Верджина, и каждый звук давался ей с хрипотой. – Ан… гелы… Крылья… из инея… Так… холодно… Она замолчала, исчерпав силы. Ее грудь едва заметно вздымалась. Амелия, забыв об осторожности, упала на колени у койки и схватила ее скрюченную ладонь. Кожа была сухой и холодной, как пергамент. – Держись, – бессмысленно бормотала Амелия, растирая ее пальцы, пытаясь передать хоть каплю тепла. – Держись, мы с Паулем… мы… Вдруг тело Верджины мелко задрожало. Ее взгляд сфокусировался на Амелии на мгновение – и в нем промелькнула тень узнавания, безмерного ужаса и… благодарности. Потом зрачки вновь расширились, устремившись в никуда. Дыхание стало тише. Прерывистее. Вдруг Верджина закричала, она начала биться из стороны в сторону, ее волосы спутались в один ком, один глаз девушки не открывался до конца и веки сильно разбухли. Она еле подняла свои руки к шеи, пальцы, оледеневшие и из-за этого синие и твердыне, как камень, начали раздирать лицо и шею, не переставая кряхтеть об ангелах. И резко остановилась. Густая и черная кровь вытекала из новых ран, раны начали пульсировать, кожа сильнее трескалась и кусками слезала с девушки. Верджина попыталась что-то сказать, но ее язык распух и перекрыл доступ к воздуху. Девушка с мольбой взглянула на Амелию, и ее сердце ударило последний раз. Тишина повисла в комнате, густая и окончательная. Улыбка на лице Верджины так и не исчезла. В этот момент за дверью послышались шаги и приглушенные голоса – миссис Фул и кого-то еще. Пауль рванулся к Амелии, чтобы утащить ее, но было поздно. Ключ щелкнул в замке. В панике Амелия метнула взгляд вокруг. Единственное укрытие – узкое пространство под койкой Верджины. Не думая, она юркнула туда, прижавшись к холодному полу. Пауль за секунду до того, как дверь отворилась, отпрыгнул в темный угол за дверью, в нишу, где стояло ведро. В комнату вошли. Амелия видела только ноги миссис Фул и ботинки мистера Купра, учителя рисования. – Боже правый… – прошептала миссис Фул, и ее голос дрожал. – И эта… улыбка. — Третья за сегодня ночь, — глухо сказал Купр. – Что мы скажем утром? — Что скажем? Что «Ангельский усып» забрал их в лучший мир. Такую записку нам оставили благодетели. — В голосе Сары Фул впервые прозвучала горечь, острая, как стекло. Они постояли еще минуту в тягостном молчании. Амелия под кроватью замерла, боясь дышать, чувствуя, как холод от тела Верджины просачивается сквозь тонкий матрас прямо в ее душу и видя, как черная горячая кровь огромными каплями падала на холодную плитку. – Утром… подготовим, – сдавленно сказал Купр. И они ушли, заперли дверь. Амелия выползла из-под кровати. Она не плакала. Она смотрела на лицо подруги, на эту жуткую, неземную улыбку. Пауль осторожно взял ее за локоть и потянул к выходу. Они бесшумно проскользнули назад, в главный корпус, вверх по лестнице. В ее комнате было пусто и темно. Она стояла, дрожа всем телом, грязь с холодного пола изолятора на подошвах, холод смерти – в сердце. Пауль не ушел. Он закрыл дверь, подошел и, не говоря ни слова, крепко обнял ее. И тут в ней что-то надломилось. Она вцепилась в его рубаху и заглушала в ткани рыдания – тихие, отчаянные, понявшие свою судьбу. – Они все видели ангелов, поэтому эта болезнь так прозвали, ужас какой, может я и правда виновата? Нельзя, нельзя было дерзить миссис Гилберт… – Ами, дорогая, ты ни в чем не виновата, ты лучшее что случалось в моей жизни, а эти Гилберты, поверь, они в этом виноваты, мы узнаем правду и они поплатятся. – Я раньше и не считала ее подругой, – говорила о Верджине Амелия, –просто сожительница, с которой я делю комнату. Делила.. А сейчас я понимаю как ей тяжело было, над ней смеялись как и с нас, даже хуже, только из-за того, что ее зубы отличались от других. Только потеряв ее, я поняла, как она мне была близка, она как и я, потеряна, одинока.. Боже как мне стыдно, - Амелия начала громко плакать. – Тише, тише, милая.. – Я боюсь, – выдохнула она, когда сил плакать не осталось. – Я боюсь уснуть и не проснуться. Или проснуться… такой. Забыть все. Забыть, кто я. Забыть… – девушка замолчала– Тебя, – хотела она сказать, но слово застряло в горле. Он отстранился, взял ее лицо в ладони. В его зеленых глазах горел не свет, а твердое, непреклонное пламя. – Ты не забудешь, – сказал он с силой, не допускающей возражений. – Ты для меня не прошлое, Амелия. Ты – причина моего будущего. Единственная причина, по которой весь этот пепел и ужас еще имеют смысл. Ты не мой дом. Дома горят. Исчезают из памяти и пропадают навсегда. Ты – мой свет. И я потерял все, чтобы ты, мое солнце, освещала мне этот мир. Он не стал целовать ее. Этот жест принадлежал бы другому, светлому миру. Их мир был здесь – в темноте, пахнущей смертью и сыростью. Он просто прижал ее голову к своему плечу, и они стояли так, два одиноких острова в море горя, нашедшие друг друга не для счастья, а для выживания. В этой тишине, под аккомпанемент чьего-то бреда за стеной, что-то переломилось и встало на свое место. Что-то родилось – нежное и железное одновременно.

***

На следующее утро объявили о смерти Верджины Вудс и братьев Колинсов. «Ангельский усып забрал их без мучений», –сказала мисс Практ, глядя поверх голов детей в пустоту. Больше никто не заболел. Инцидент был исчерпан. Приют зализывал раны. Амелия нашла Пауля у окна в библиотеке. В ее глазах не было слез. Был холодный, отточенный блеск решимости. – Я готова, – сказала она, и слова прозвучали как приговор ей самой и всему ее прошлому. – Мы должны бежать. До зимы. Пока «усып» не решил, что мы следующие. Он долго смотрел на нее – на эту девочку, которая в одну ночь выросла в женщину, закаленную горем. Потом молча взял ее руку, разжал стиснутые пальцы и положил ей на ладонь маленький, холодный предмет. Старый, почерневший железный ключ. Пауль прижал ее к себе, Амелия от неожиданности пискнула, а тот начал гладить по голове и незаметно шептать ей важную информацию. – От угольного погреба в том самом корпусе, – тихо объяснил он. – За дверью погреба – выход во двор, к задней калитке в ограде. Замок сломан, я проверял. Только ржавый засов. Уж извини за это, мой ангел, иначе все поймут, что мы что-то замышляем. Ами обняла Пауля крепче, чувствуя его обжигающее дыхание, как его пальцы перебирают пряди ее волос, девушка покраснела и, чтобы отвлечься, сжала ключ. Его зубцы впились в кожу, оставляя отметину – обещание боли и единственный шанс на свободу. За окном, цепляясь за прояснившееся небо, летела на юг последняя в этом году стая диких гусей. Крики их были похожи на прощальный плач. – Мы будем следующими, mon coeur, – прошептал Пауль, и это слово – «сердце мое» – прозвучало не как ласка, а как клятва кровью, – мы будем свободны. Амелия кивнула, не выпуская ключ из руки. Ангельский усып забрал Верджину. Но он же выковал их союз и дал им этот ключ. Отныне они были больше, чем друзья. Они были сообщники по побегу, хранители друг друга и зарождающаяся, невысказанная любовь, выросшая из самого мрака. Их бегство началось не с рывка к забору. Оно началось в эту секунду, когда их взгляды встретились над холодным железом в ее руке, а вдалеке затихали крики улетающих птиц.

***

Амелия отправилась к миссис Фул узнать информацию о ее тете и попытаться узнать про болезнь, настигнувшую приют. Многие дети также заражались, но их незаметно увозили в дальную часть двора приюта, где скидывали в огромную и поджигали. Учителя говорили, что так они сжигают вещи погибших учеников, чтобы не заразиться, а детей хоронят рядом, но все понимали, что такого едкого запаха от книг, одежды и простынь не будет, если их сжечь.