Эпилог

      Лето 1957 года, Москва       Пора выдалась жаркой, но душно не было. В Парке Горького, в самом сердце фестивального города, пахло свежескошенной травой, липами и горячими, хрустящими вафлями, начинёнными мороженым. Всеволод стоял у киоска, прищурившись от солнца, и ждал, пока продавщица, пухлая женщина в белом халате, вытащит из морозильника две розетки с пломбиром. Фира сидела на скамье у цветника, обмахивалась веером и разглядывала гуляющую публику.       Москва, по её меткому признанию, казалась Фире странной: величественной и грубоватой одновременно, с этими парадными зданиями, похожими на декорации, и людьми, чьи лица немного напоминали ей о парижских студентах-медиках — сосредоточенные, загруженные мыслями, но живые. На дорожках пестрели нарядные девушки в летних платьях и юбках до середины икры, парни в крахмальных рубашках жестикулировали, распаляясь в спорах, кто-то бренчал на гитаре, распевая что-то в духе «Ландыши, ландыши, светлого мая привет».       Всеволод подошёл к жене, протянул ей мороженое.       — Попробуй, это не как у нас, тут своё, советское, — улыбнулся он.       Фира взяла, осторожно облизнула холодную массу, и её тёмные глаза вспыхнули любопытством.       — Вкусное. Чуть менее сладкое, но более… настоящее, — сказала она, взглянув на мужа. — А ты, ты счастлив здесь?       Всеволод посмотрел на верхушки деревьев, на тонкие чёрные провода громкоговорителей, протянутые между фонарями. Где-то вдалеке смеялись студенты, звучали слова на испанском, итальянскоми и, кажется, суахили. Всеволод ощущал что-то похожее на то, о чём всегда говорила мать. Это было не счастье, а странное, глубокое чувство сопричастности. Москва обнимала его крепкими руками, чужими и родными одновременно. Уж не та страна, из которой уехала мама, но всё же…       — Я не знаю, — сказал он честно. — Но мне хочется здесь задержаться. Посмотреть, как тут живут.       Фира кивнула.       Всеволод действительно старался изучать Москву без спеси, что замечалась у иных коллег-журналистов, разглядывающих мир, как музейный экспонат.       Вдруг к ним подбежал мальчишка лет десяти, в коротких штанах и кепке, с заговорщицким видом спросил на ломаном английском:       — Мистер, ю хэв жвачка?       Всеволод смерил его насмешливым взглядом и, слегка растягивая слова, ответил по-русски:       — Нет, дружок, но могу предложить французскую ириску.       Мальчик замер, смутившись. Его глаза забегали, потом он быстро схватил конфету и, пробормотав «спасибо», скрылся в толпе.       Фира улыбнулась.       — Вот так они пополняют свои сокровищницы, — сказал Всеволод, наблюдая за тем, как мальчишка разглядывает добычу у дальнего фонаря. — Милое зрелище, но немного грустное.       Фира пожала плечами.       — Это не только здесь. Все дети такие. В каждом городе мира есть те, кто ищет свои маленькие драгоценности.       Всеволод посмотрел на неё с нежностью. Фира всегда умела найти простые слова для сложных вещей.       — Пойдём дальше, — предложила она. — Хочу увидеть Воробьёвы горы.       Всеволод взял её под локоть, и они зашагали по аллее, над головами, среди зелени, пели невидимые птицы, а московское лето было в самом разгаре.       Они пересекли площадь и вышли на мост через Москву-реку, где ветер гулял по воде, гоняя рябь. Солнце медленно клонилось к западу, подсвечивая шпиль МГУ розовым светом. Фира остановилась, огляделась и покачала головой.       — Это совсем не похоже на горы в Антананариву… Или даже в Куршавеле, — задумчиво произнесла она.       Всеволод по-доброму фыркнул. Он любовался женой, её грацией, тем, как ветер трепал подол её голубого платья, лазурно подчёркивающего бархатную тёмную кожу. Всеволод вспомнил, как впервые увидел Фиру на Мадагаскаре, в далёком 1940 году. Ему было четырнадцать, ей двенадцать. Встречал её после школы, и они бежали на пляж, оставляя босые следы на горячем песке. Фира тогда казалась ему не девочкой, а каким-то солнечным существом, лёгким, невесомым.       — Тебе рано читать Верлена, — немного занудствовал он, когда цитировала ему стихи.       Фира лишь смеялась. Семья воспитывала её по-европейски, отец, переводчик при французской администрации, заботился о хорошем образовании. Фира свободно говорила по-французски, знала латынь, любила книги. Но имя у неё было малагасийское — Фирантсоа, что значило «благословение». Слишком длинное, решил однажды Всеволод, и стал звать её Фирой. Она не возражала.       Фира рассказывала ему про местную живность, про хамелеонов, цепляющихся за тонкие ветки, про птиц, что пели по утрам у её окна. У них дома жил лемур, который любил сидеть у Фиры на плече и есть бананы с сахаром. Всеволод слушал её, зачарованный, и думал, что его сестра Мари пришла бы в восторг.       Они гуляли по тропическому лесу, и каждый поворот тропинки открывал перед ним новые чудеса: деревья с узловатыми корнями, огромные листья, шелестящие, как шёлк, невиданные цветы, похожие на глянцевые пасти. Фира шла рядом, говорила, как соблюдать осторожность, рассказывала, какие ягоды можно есть, а какие опасны. А Всеволод пытался научить её русским словам, но ничего не выходило. Фира смеялась, путала звуки, «дом» называла «дымом».       — Всё равно красиво, — отмечала она.       Всеволод тогда решил, что когда-нибудь покажет Фире настоящую русскую зиму. Со снегом, морозом, длинными ночами.       Теперь они стояли на Воробьёвых горах, наблюдая, как город мерцает внизу, как по реке медленно проплывают прогулочные катера.       — Думаешь о чём-то? — спросила Фира, заглядывая в его лицо.       — О тебе, — признался Всеволод. — О том, что ты всегда была моей Фирой.       Она улыбнулась полными губами, и это лето, это мгновение прохладного после зноя покоя казалось им вечным. Всеволод на пару минут задумался, вдыхая сладкий липовый аромат.       А мыслей было много… Как, к примеру, стал корреспондентом. Сначала всё казалось случайностью — знакомый порекомендовал юного Всеволода в редакцию эмигрантской газеты, когда требовался человек, знающий русский, французский и немного малайского. Впрочем, случайностей не бывает. Всеволод уже писал заметки, помогал с переводами, интересовался политикой и знал, как говорить с людьми так, чтобы они рассказывали больше, чем собирались.       Фира тогда училась на детского доктора, держалась со всеми предельно дружелюбно, почти не замечала, что мать Всеволода первые годы, до рождения внуков, рьяно не одобряла их брак. Да и в семье Фиры не все остались довольны — русские, да ещё и эмигранты, вызывали вопросы у многочисленных малагасийских тётушек и дядюшек.       Однако, несмотря на все эти оголтелые, порой едва ль не перерастающие в драку споры, Всеволод и Фира поженились в 1946-м, в Антананариву, по местным обычаям. В тёплый вечер, в саду, увитом ярко-алыми цветами, под мягким светом керосиновых ламп, Всеволод и Фира обменялись обетами. По традиции жених и невеста сидели на расшитых подушках, перед ними — накрытый тканью стол с рисом, фруктами и мясом зебу. Старейшина племени Фиры говорил о духах предков, о союзе сердец, о преданности и долге. Родственники невесты наблюдали за происходящим сдержанно, со скрытым любопытством: европейский мужчина, статный, с бледной кожей, узким лицом и спокойными, внимательными глазами, теперь часть их рода.       С началом волнений на Мадагаскаре в том же 1946-м Всеволод и Фира вместе с матерью и Мари вернулись в Париж. Мама считала Фиру способной, но не могла избавиться от тревоги — что подумает общество? Фира же, напротив, будто ощущала себя ещё увереннее. Отец её, коренастый, толстогубый переводчик, наставлял: «Ты должна стать послом, рассказать французам, что малагасийцы хотят быть свободными». Фира оставила родную фамилию — Рамарасити, а Всеволод не возражал — какая разница, если сама так решила?       Вместе писали статьи антиколониального характера, и чем больше вникали в политику, тем сильнее ощущали неприязнь общества. Кафе, где бывали, теперь встречали их настороженными взглядами. В типографии, где печатали их статьи, сотрудники шёпотом обсуждали, мол, строчат «опасные вещи». Но разве можно было молчать? Как можно не рассказывать о расстрелах, о выжигании деревень, о пытках в подвалах колониальных администраций? Фира говорила: «Если они не видят людей в нас, пусть хотя бы боятся слов».       А вот Мари… Мари, чёрт возьми, всегда была другой. Ей было шестнадцать, когда впервые назвала маму «буржуазной ханжой», и двадцать, когда отрезала волосы, сделав стрижку «пикси». Мама рыдала, Фира пыталась её утешить, а Всеволод стоял в дверях, хрустел костяшками и думал, что сестра похожа на упрямого воробья, который сам выбирает, куда лететь.       Когда Мари поступила в Сорбонну на медицинский, никто не удивился. Но когда познакомилась с молодым гинекологом и начала движение за доступные аборты и контрацепцию, мать объявила, что её дорогой Мари больше нет, как и не было. Мари лишь усмехнулась, бросила чемодан в прихожей и съехала к любовнику. Потом был круизный лайнер — официантка в пёстром переднике, корабельные кухни, пропахшие маслом и солью, шумные американцы, рассказы о прогрессивных творцах, сигареты под луной. Мари вернулась в Париж другой — в чёрной водолазке и узких брюках, при тугом беретике, основала кружок парижских битников, читала стихотворения под гул кофемолки в маленьком баре на Монмартре.       «Ты превращаешь наш дом в бордель», — сказала мама однажды, завидев Мари во время их со Всеволодом прогулки.       «А ты — в мавзолей», — ответила сестрица.       Но, по итогу, мама смирилась. Со временем, когда Мари окончила университет, когда Фира родила, когда годы сгладили шероховатости… Мама сама вышла замуж за Виктора, их благодетеля, некогда помогшего сбежать от жестокого отца и мужа. Мама взяла им гордую фамилию — «Соколовы», поколебавшись, правда, и с горючими слезами вспоминая своего отца, потомственного дворянина Дулова, в честь которого и назвала своего первенца.       Всеволод же иногда ловил себя на мысли, что смена фамилии положительно помогла им забыть об Александре Белозёрове, мутной тени, кровавом фантоме, предателе, воевавшем в РОА и убитом в 1944 году. Всеволод пообещал более не говорить о нём никому. Никогда.       Когда переехали в дом Виктора, там уже с настороженным интересом ждали новообретённые сводные братья и сёстры — мать их умерла в войну от болезни. Всеволод держал дистанцию, лишь скупо делился с новыми родственниками мыслями о свежих новостях за завтраками и обедами, а вот Мари всё пыталась развратить кроткую полноватую Наденьку, что была младше её на восемь лет.       Париж пятидесятых принял их совсем другим: чуть более холодным, чуть менее приветливым, но всё таким же неизбежным для тех, кто искал прибежище от старых ран. Было ли когда-нибудь иначе?       Элен и Огюстен… Они всегда незримо покровительствовали их любимой мадам Нине. Элен, невысокая, жилистая, с резкими движениями, когда-то прятала в коляске с новорождённым сыном антифашистские листовки. Огюстен, высокий и худой, улыбался нечасто, с вечной больной иронией — после допросов в 1943-м у него не хватало фаланги пальца. Исаак, милый двадцатипятилетний Исаак, когда-то влюблённый до беспамятства в маму Всеволода, погиб при облаве. Еле дополз до штаба Сопротивления, истекая кровью, и последнее, что сказал, было о семье и о мадам Нине. Когда мама узнала об этом по возвращении в Париж, то плакала так, как никогда прежде. А может, и потом — тоже никогда.       Элен и Огюстен ещё, помнится, состоя при надлежащих связях, помогли их семье «очистить» биографию, сделать так, чтобы прошлое не тянулось за ними тенью. Всеволод не знал, радоваться этому иль нет…       А в 1957 году Огюстен предложил ему и Фире поехать в Москву на Всемирный фестиваль молодёжи и студентов. У Всеволода с женой уже было тогда двое умненьких сыновей цвета кофе с молоком, и перспектива увидеть Советский Союз выглядела хоть и заманчивой, а малонадёжной. Виктор, правда, надоумил расчувствовавшуюся маму провести неделю с внуками на их «клубничной» вилле в Виллете. Огюстен же вновь подсобил с документами, пускай и на уровне полуподлога. А всё ж… Всеволод с женой уже увлеклись левыми идеями и сравнительно давно были членами FLN — Фронта Национального Освобождения Алжира.       Поездка не была простой — долго мурыжил КГБ, заставив докладывать о «сомнительных элементах», — но Всеволод согласился. Желание увидеть Родину оказалось сильнее.       В Москве ходили по проспектам, пробовали ситро в «Национале», слушали джаз на Арбате. А Фира всё чувствовала взгляды: московские девушки шептались, разглядывая её платье — лёгкое, с цветами мака на юбке, сшитое на заказ в Париже. Всеволод слышал перешёптывания: «Интересно, о чём они говорят на этом своём?» И был рад, что Фира не понимала.       Вечером пошли на квартиру у Трубной, к Антону, московскому журналисту, с которым познакомились на экскурсии по Покровке, что проводилась для широко раскрывших рты иностранных студентиков. В конуре Антона пахло крепким чаем, чернилами и старой бумагой. Собравшиеся, покуривая, со сбитым вниманием слушали рассказ Всеволода о левом движении в Париже, кто-то спрашивал про Сартра, кто-то липко посматривал на Фиру. И вдруг ей предложили водки.       Антон усмехнулся:       — Не понимаю этой традиции — спаивать иностранцев.       Фира взяла рюмку, полузадумчиво помотала светлую жидкость, перевела взгляд на Всеволода. Едва заметно кивнул. Фира улыбнулась уголками губ и сделала маленький глоток.       Кто-то решил «пошутить», вроде, высокий парень с жидкими усами посмотрел на Фиру и заговорил по-английски:       — А закусывать будете жуками? У вас же в Африке так принято?       В комнате на секунду повисла тишина. Кто-то из гостей резко вдохнул, кто-то отвёл взгляд. Всеволод почувствовал, как сжались кулаки. Фира медленно поставила рюмку, пальцы её дрожали, но голос оставался твёрдым. Всеволод считал всё: осознала ведь, что за последние годы слышала подобное слишком часто — и каждый раз хоть и ранило, а уже не удивляло.       Фира перевела взгляд на парня, изучающе, с усталой насмешкой. Затем залпом допила водку, резко выдохнула и сказала по-русски, ломанно, но отчётливо:       — Ты козёл… нехороший.       Те, кто понял, засмеялись и зааплодировали. Кто-то сказал: «Так его!» Антон хмыкнул:       — Расизм — это буржуазный пережиток, товарищи.       Возмутитель порядка пожал плечами, неловко усмехнулся и уставился в тарелку с селёдкой. Всеволод накрыл ладонью руку Фиры и тихо спросил по-французски:              — Всё хорошо?       Фира глазела на рюмки, затем перевела тёмные глаза на него. Были они чуть влажными, но всё так же улыбалась уголками губ.       — Налей ещё, раз такое дело.       Позже вышли на балкон. Раскинулся дремлющий райончик — длинные дома с редкими светящимися окнами, деревья в зелёной дымке, рельсы трамвая, уходящие в темноту. Ветер тянул запах угольного дыма и далёких ужинов. Фира облокотилась на перила и посмотрела на закат — разбавленный молоком, растёкшийся по горизонту.       — Красиво, — сказала она, оглядываясь. — Хоть и прохладно уже.       Всеволод кивнул. И вдруг, с покалывающем в груди сердцем, понял, что сумел узнать, какая ж Родина его беспокойной матушки. Не та порфироносная, исполненная пафоса страна, блиставшая в её рассказах, не та приглаженная кумачовая Москва, которую представлял до своего отъезда. Не та… А всё ж его, Всеволода Соколова, всамделишная, что стала настоящей, живой. Да и люди здесь были как люди.       — Тебе тут нравится? — спросил он Фиру.       Та пожала плечами:       — Я с тобой, значит, всё хорошо.       Всеволод сжал её ладонь. Докладывать КГБ ему было, в сущности, не о чем.