Глава 5

      Лето 1936 года, Париж       День выгорел, истаял, оставив после себя парную духоту на мостовой, тянущиеся к окнам звуки патефонов, беспокойный аромат буланжерий, кофейной гущи и машинного масла.       Нина, укрывшаяся тонким шёлковым платком, шла по узким парижским улочкам. В сердце у неё поселилось три часа как нечто лёгкое, будто она опять девочка, а не женщина, на чью шею свалилось столько лет, столько тревог. Может, воздух такой сегодня? Или просто оттого, что дети у Жюли, а Александр уехал с утра в Руан, и в этот день можно быть самой собой.       Кофейня Элен. Вывеска успела облупиться, стекло в окнах истончилось, дрожало от каждого автобуса, однако за этими стенами всегда находились тишина и уют. Здесь даже запахи казались особенными — корица, мускат, сахар, чуть-чуть мокрой древесины. Нина вошла и, заслышав родные голоса, сразу улыбнулась.       За столом у стены сидел Огюстен — в рабочей клетчатой рубашке, засученные рукава, широкие ладони, что недавно держали тяжёлые железные детали. Элен перед ним, резала хлеб, подливала густого овощного рагу.       — Ты всё трудишься, Элен, — Нина сняла перчатки, присела рядом. — Ты же могла бы не…       Элен звонко рассмеялась, откинула прядь коротких русых волос за ухо.       — А кто же, по-твоему, будет кормить этого великана? — тронула пальцами плечо Огюстена, а он лишь фыркнул, жуя. — Шучу-шучу, конечно. Работа — мой вклад в наше дело, Нина. И в нас двоих.       — Но тебе ведь тяжело…       — Мне хорошо, — голос у Элен был исполненным нежности.       Нина всё глазела на них. Они вместе, они — одно…       У входа звякнул колокольчик, и в кофейне появился молодой человек, смахнул с рубашки едва ли заметную заводскую пыль.       — О, мадам Нина, — опустил кепку, улыбка у него оставалась стеснительной, но радостной.       Тот самый парнишка у синагоги, только теперь почти что взрослый рабочий.       — Ты прямо с фабрики к нам?       — Да, мадам, — достал из кармана что-то, протянул ей.       На ладони оказалась маленькая брошка — серебристая, выгнутая, в форме цветка.       — Я сам сделал сегодня.       Нина провела пальцем по тонким лепесточкам, и что-то внутри у неё тоже будто распустилось.       — Какой ты стал… солидный, Исаак.       — Три года всё-таки минуло, мадам Нина.       Она прижала брошку к груди.       — Ты и представить не можешь, как мне приятно.       Исаак покраснел, потупился.       — Я просто… хотел, чтобы вы знали…       — Знаю.       Элен поставила перед ним чашку кофе, кивнула выразительно.       — А как ваши дети, мадам Нина? — Исаак посмотрел на неё масляными, пытливыми глазами, и во взгляде этом чудилось почти детское, искреннее, безмятежное.       Он отхлебнул кофе, дунул на него, словно только-только вышел из цеха, где с утра до вечера гремели молоты, и ему всё ещё чудилось, что каждое движение должно быть быстрым, выверенным, порывистым.       Нина сложила руки на столе, чуть улыбнулась.       — Севушка подрос, хотя такой же шалун порой. Сейчас всё сочиняет страшные истории про рыцарей, а Мари сидит в уголке и рисует. У неё теперь новые краски, и она уже сама подбирает цвета для платьев куклам…       Нина рассказывала долго, подробно, с лёгкой улыбкой на губах, с тонкими движениями рук, будто снова стояла у детских кроваток, поправляла одеяла, ласково гладила белокурые головки. Про Александра не сказалось ни слова. Исаак, должно быть, заметил.       Всё изучал её, как впервой, и было в этом нечто давнее, нечто, напомнившее Нине другой вечер, три года назад.       Тогда Исаак зявился в кофейню к Элен с распухшей щекой, с растрёпанными кудрями, в потёртой на локтях рубашке с расстёгнутым воротом. В руках томился бедный букетик цветов — несколько белых маргариток. Выглядел Исаак ещё более болезненным, чем накануне, пальцы цепляли зажатый в кулаке букетик, маргаритки уже успели завянуть, будто купил их утром, потом передумал, сомневался, прятал под куртку, а теперь всё-таки решился. Исаак шевельнул губами — осторожно, виновато, с отчаянной искренностью.       — Для вас, мадам Нина, — смущённо проговорил, протягивая ей этот трогательный, детский дар.       Нина засмеялась, положила ладонь ему на плечо.       — Исаак, да ведь я старая! — она погладила его по щеке, чуть выше синяка. — Мне уже тридцать один, ты понимаешь? Это целая пропасть.       — Но я же мужчина, — возразил Исаак так серьёзно, что Нина едва не рассмеялась вновь.       О, если бы в жизни всё было так просто. В этом юношеском пылу, в горячем его порыве было то самое, от чего хотелось улыбаться и плакать одновременно.       Через месяц, когда Исаак снова пришёл к ней, уже не с цветами, а при дрожащих губах и решительном взгляде, Нина сказала твёрдо:       — Исаак, я верна мужу.       Он вспыхнул, всплеснул руками, но не крикнул, не возмутился, а лишь сжал кулаки.       — Но он же плохой человек!       — Он мой муж.       Долго сидели на лавочке молча, а затем Исаак тяжело вздохнул, взял руку Нины в свои горячие, грубоватые ладони и произнёс:       — Тогда я просто буду вашим другом.       И остался.       Теперь же, в эту парную летнюю ночь в кофейне Элен, Исаак глядел на неё с той же нежностью, но уже без печали, без надежды.       — Вы всё такая же, мадам Нина, — заметил он тихо.       — Но отныне я всегда буду помнить, что счастлива, мой друг, — задумчиво ответила она наконец. — У меня ведь есть дети. У меня есть вы.       Элен принесла ещё кофе, взъерошила Исааку кудри. Огюстен что-то пробормотал с доброй усмешкой. За окнами мерцал Париж, и ночь была светлая, лёгкая, тёплая, как новая жизнь.       У стойки Элен включила патефон, и тот тихонько заиграл популярную песенку — с гнусавым и томным женским голосом. Что-то про любовь, про ласкающие звуки, про утешение поцелуем, про лечение сердечной раны клятвой. Голос у барышни был всё ж несколько усталый, будто прожила слишком много жизней, чтобы просто петь о любви.       Нина облокотилась на стол, сложила пальцы в замок.       — А как дела на фабрике, Исаак?       Поднял на неё ясные глаза, пожал плечами.       — Ребята хорошие, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Мастер, правда, бывает строгий, но по делу. Если ленишься, даёт подзатыльник. А так хватает на комнату, хозяин — ворчливый старикашка, но не слишком жадный. И матери с младшими помогаю.       — А твоя матушка всё ещё работает в конторе?       — Да, мадам Нина, — Исаак вздохнул. — После смерти отца ей пришлось… Вы же понимаете.       Говорил он просто, не жалуясь, но в этом «вы же понимаете» ощущалась вся тяжесть пережитых лет.       Огюстен с шумом поставил чашку на блюдце.       — Вот если бы у нас был социалистический строй, как в СССР, всё было бы иначе!       Исаак скептически усмехнулся, а Элен у стойки одобрительно кивнула.       — Рабочий человек должен быть защищён, — продолжал Огюстен. — У него должна быть работа, жильё, права. Разве это так много?       Нина тяжело вздохнула, поправляя салфетку на коленях.       — Ты ведь даже не был в СССР, Огюстен, — пробормотала она.       — А что, нужно непременно поехать, чтобы понять очевидные вещи?       Нина взяла ложечку, покрутила её в пальцах, глядя на своё отражение в серебристом овале. Помнила, как два года назад Элен с заговорщицким видом сунула ей в руки потрёпанную книгу.       — Читай, Нина! Это основа!       Нина, прищурившись, посмотрела на огрубевший коричневый переплёт.       — «Капитал»? — протянула она с сомнением.       — Конечно, Маркс!       Она честно попробовала. Открыла первую страницу, прочла несколько строк, нахмурилась, попробовала снова. Перевернула страницу, запнулась на втором абзаце, почувствовала, как перед глазами расплываются буквы. На пятом абзаце глаза у Нины начали слезиться от усталости, на пятнадцатом вздохнула, на двадцатом едва ль не заснула прямо за столом. Отдала в итоге Маркса обратно Элен и больше к нему не возвращалась.       И теперь, когда Огюстен говорил с жаром, с убеждённостью, с молодым задором, Нина лишь тихонько растянула губы и промолчала. Париж звенел и шумел, был живым, большим существом, дышащим где-то там, в лунных переулках, в открытых окнах, в гудках такси и в далёком переговаривании рабочих на вечерних улицах.

***

      Нина шагала вдоль улицы Турнель, прижимая к груди сумочку. Трамвай скрежетал по рельсам, прохожие спешили, укутываясь в пиджаки и накинутые на плечи шали. Сердце Нины всё ещё хранило тепло от проведённого времени с верными друзьями. Голос Исаака, как он улыбался, протягивая ей самодельную брошь, что сейчас томилась во внутреннем кармашке сумочки. Огюстен, с жаром рассуждающий о рабочих и фабриках. Элен, взъерошенная, как воробушек, с мукой на рукаве, когда приносила им очередной кофейник. Всё это было живым, настоящим, полным какого-то простого, честного счастья.       А далей был дом. Жюли открыла перед Ниной дверь, и сразу почувствовался холод. Пахнуло едким одеколоном вернувшегося Александра, густым, терпким, с нотами лавра и цитруса. В гостиной горел свет.       — И вот, пожалте, — раздался голос мужа, сухой, напряжённый. — Жена возвращается в десятом часу.       Нина села на пуфик, стала снимать перчатки.       — Не начинайте, Саша.       — Как это не начинай? — Александр захлопнул томик Шопенгауэра, с силой бросил его на стол. — Где ты была?       — У Элен.       — Конечно. И этот жидёныш был там тоже, — с презрением процедил Александр.       Нина подняла на него глаза.       — Александр…       — Да-да, жидёныш! — зло рассмеялся он. — Михаил Петрович видел вас вместе. Он ещё спрашивал: «Как это твоя жена с каким-то еврейчиком ходит под ручку?»       — Перестань, — тихо сказала Нина.       Скинула туфли, пошла к себе, но Александр перехватил её за запястье.       — Ты думаешь, мне приятно это слышать?       Нина молчала.       — Ты смеёшься надо мной? Над моей фамилией? Над моим положением?       — Александр, — она осторожно высвободила руку. — Не шумите. Дети могут услышать.       Выдохнул резко, хрипло.       — Они должны знать, какая у них мать.       Нина не ответила, степенно вошла в спальню, закрыла за собой дверь и села на кровать. Из гостиной всё доносился голос Александра — раздражённый, рвущий воздух острыми ножницами. Нина закрыла глаза. Все стены этого дома сжимались вокруг неё. Долго сидела без движения на краю кровати, опустив голову. За дверью раздавались шаги — нервные, тяжёлые, должно быть, расхаживал по гостиной, как дикий зверь в клетке. А Нина вдруг вспомнила вот что.       Михаил Петрович… Всегда учтивый, со сдержанной, ледяной ухмылкой, в безукоризненно отутюженном полосатом пиджаке, от которого пахло дорогими сигарами и одеколоном с оттенком гвоздики. Говорил он ровно, чуть растягивая слова, словно специально давая собеседнику время проникнуться его мыслями.       — Саша, ты же сам утверждал, что мальчику нужно мужское воспитание. Я могу посоветовать прекрасного преподавателя фехтования. А вот по рукопашному бою… У нас в «Соколе» есть один бывший поручик, такой молодец!       Александр кивал.       — Да, Всеволоду это нужно. Он должен расти крепким, как русский офицер.       Нина встревоженно смотрела на мужа.       — А мне казалось, что он прежде всего должен расти человеком.       Михаил Петрович едва улыбнулся.       — Конечно, конечно, мадам. Но мальчику в его возрасте надобно учиться силе. Вспомните себя в России. Разве не сила управляла тогда?       — Я помню, — ответила Нина. — Помню, как эта сила вырезала деревни, как сметала людей, будто ненужный хлам.       Александр резко повернулся к ней.       — Не передёргивай.       Но Нина не отступала.       — Вы сами говорили мне, что хотите дать Севушке счастливое будущее. Но почему тогда вы полагаете, что его будущее — в ненависти? Он пишет рассказы, он любит книги, тянется к творчеству, Саша.       Александр поднял брови.       — Это блажь.       — Его душа другого хочет, поймите же вы.       — Это ты ничего не смыслишь…       — А мне кажется, Александр, что именно вам невдомёк!       Михаил Петрович откинулся в кресле, наблюдая за ними с ленивым любопытством.       — Послушай меня, — голос Александра стал низким, опасным. — Ты не позволишь своему слюнтяйству испортить моего сына.       Нина сжала ладони.       — Он не ваша собственность.       И тогда Александр замахнулся. Рука взлетела рьяно, рассекла воздух, но Нина не дрогнула. Смотрела прямо в его глаза — твёрдо, холодно. Как смотрит человек, который уже прошёл сквозь пламя. Александр замер, губы его дёрнулись. Резко опустил руку, столь же резко, как и поднял, отвернулся.       Михаил Петрович неспешно стряхнул с пиджака несуществующую пылинку.       — Твоя супруга, Саша, удивительно упряма.       — Она просто не ведает, что творит, — отрезал Александр.       Нина же знала, что это не так, далеко не так. И насколько же кощунственно было произнести мужу эти слова! Но тогда лишь окинула Александра безразличным взглядом и удалилась к детям, не прощаясь с Михаилом Петровичем.

***

      В гостиной было тесно, жарко, пахло перегретым коньяком, сигарами и удушливыми мужскими голосами, перегоняющимися в шуме, как волны в узком проливе. На тяжёлом дубовом столе пустели бутылки, мерцали хрустальные рюмки, слабенько тлели папиросы в переполненных пепельницах. В воздухе стояли гортанные русские возгласы, резкие удары ладоней по деревянным подлокотникам кресел, время от времени пробегали хриплые смешки — нервные, недобрые, где-то рядом затаилась тень, за которой наблюдали боковым зрением.       — Я вам говорю! — раскатисто вещал порядком пьяный Михаил Петрович, распустивший свой полосатый пиджак на груди. — Немцы наши союзники! Гитлер нас поймёт! Большевиков сметёт, порядок наведёт, а там и мы — марш, на Родину!       — Погодите, а если Гитлеру русские вовсе не нужны? — засмеялся узколицый поручик Голицын, кутая длинные пальцы в сигаретный дым. — Славяне у него вроде как недочеловеки…       — Тьфу ты, какая глупость! — отмахнулся Михаил Петрович. — У немцев дисциплина, они ценят порядок, они нас уважают!       — А вы у немцев спрашивали? — подал голос бритый, худой штабс-капитан Кондратьев.       Взрыв голосов, перебранка. Александр, возвышаясь над всеми, как полководец на собственном триумфе, вдруг поднял руку, призывая к вниманию. Возгласы понемногу стихли.       — Господа! — торжественно объявил он. — Позвольте вам представить будущего защитника Отчизны!       И прежде чем Нина успела понять, о чём идёт речь, Александр открыл дверь в коридор и буквально втащил Севушку в гостиную. Мальчик был бледен, застёгнутый на все пуговицы, с гладко зачёсанным пробором светлых волос, молча оглядел пьяные лица, поморщился от запаха перегара, клубящегося в воздухе.       — Вот он! — Александр сжал сыну плечо. — Наш сокол! Юный витязь!       Севушка посмотрел прямо на него и спокойно, с расстановкой проговорил:       — Папа, мне душно.       Рука Александра на его плече вздрогнула, словно мальчик выскользнул из-под власти, из-под его наигранного триумфа.       — Ну-ка стой! — рявкнул он, но Севушка уже развернулся и вернулся в коридор.       Нина поспешила за сыном.       — Мари, собирайся, мы уходим, — быстро приказала она маячившей рядом напуганной дочери, которая с тревогой выглядывала из-за угла.       Мари тут же схватила плащик, Нина взяла её за руку, и, не глядя больше в сторону гостиной, вместе с поспевающим Севушкой вышла на улицу.       Такси удалось поймать сразу. Они сели, двери хлопнули, и через мгновение дом Белозёровых остался позади, в окнах первого этажа мелькали силуэты спорящих мужчин, кричащих, наверняка, что-то про честь, долг, Россию. А Нина молчала, крепко держа сына и дочь, и думала, что если и есть место в этом городе, где можно дышать, то это только там, где Элен, где Огюстен, где молочный кофе и пышное тесто с жжённым сахаром, где не заставляют быть тем, кем ты не хочешь.       В кофейне было оживлённо, действительно, готовили горячее молоко с корицей. Патефон, поставленный в углу, натужно выводил «J’attendrai», и какая-то хрустальная грусть этой мелодии смешивалась с отточенным стуком костяшек домино. Элен сидела за дальним столиком, смеясь и оживлённо споря с матерью — кругленькой старушкой с розовыми щеками, затянутой в бордовое шерстяное платье. Перед ними на столе громоздилась разбросанная игра, на тарелке темнели недоеденные рогалики.       Когда Нина вошла с детьми, Элен подняла голову, тут же подскочила, заулыбалась:       — Ах, Ниночка! Какая радость! Дети, бегите, берите пирожные, у нас сегодня свежее «мильфёй»!       Севушка и Мари не заставили себя упрашивать, прошли за стойку, где кухарка уже готовила для них тарелки.       Элен взяла Нину под руку, отвела к столику у окна.       — Ну, что опять стряслось?       Нина вздохнула, опустила перчатки на стол.       — Ах, всё то же! Александр отдаёт Севушку в скауты при РОВС. Говорит, это воспитает в нём силу духа, любовь к Родине…       Элен усмехнулась, покачала головой:       — Силу духа? С этими их сборами, речёвками, строевой? Да это гитлерюгенд, только с кокардой!       — Пожалуйста, не надо, — устало отрезала Нина.       Живо отвела взгляд, смотрела в мутное стекло, за которым улица золотилась в закатном свете, горожане тянулись длинными тенями. В этот же момент дверь кофейни снова открылась, и в помещение вошёл высокий, статный господин в безупречном сером костюме. У него были тяжёлые черты лица, правильные, каменотёсные, волосы тщательно зачёсаны назад, с проблеском седины на висках.       Элен тут же поднялась:       — Виктор Андреевич, заходите, заходите!       Господин сдержанно улыбнулся и направился к ним.       — Разрешите представить, — сказала Элен, беря Нину за плечи. — Нина Всеволодовна Белозёрова. А это Виктор Андреевич Соколов. Русский дворянин, ныне — страховой агент.       Господин с лёгким поклоном протянул руку:       — Рад знакомству, мадам.       Нина ответила пожатием, тонким голосом произнесла:       — Взаимно.       — Вы не будете против, если я присоединюсь?       — Ну что вы…       Соколов сел, поправил манжеты.       — Слышал, у вас маленький сын? — сказал он, чуть наклонившись.       Нина кивнула:       — И дочь.       — А сына вашего, как я знаю, хотят втянуть в некие нелестные круги?       — Ах, господин Соколов, — с лёгкой насмешкой вставила Элен. — Вы же знаете, в нелестных кругах считают, что только муштра и маршировка делают из мальчиков мужчин.       Соколов приподнял брови, усмехнулся.       — Позвольте угадать, ваш муж полковник иль штабс-капитан?       Нина вспыхнула от такой прямолинейной наглости, но Соколов смотрел доброжелательно, почти с теплом, и она, склонив голову, ответила:       — Да, капитан… Воевал у Слащева в Гражданскую.       — Вот как, — с лёгкой грустью произнёс Соколов. — Это беглое офицерство… Всё мечтают, чтобы время застыло, чтобы всё снова стало так, как прежде… но, боюсь, их дети желают совсем иного.       Он осторожно помешивал ложечкой свой кофе, рассеянно глядя в сторону стойки, за которой Севушка и Мари с удовольствием лакомились пирожными. Затем перевёл взгляд на Нину и мягко спросил:       — Вы удивлены, мадам Белозёрова?       Нина едва заметно кивнула, разглаживая перчатки, оставленные на столе.       — Честно говоря, да. Вы меня как будто знали раньше…       Виктор усмехнулся:       — В каком-то смысле так и есть. Я обедаю в этой кофейне вот уже месяц. Мадам Элен рассказывала мне о вас… о вашей судьбе.       Нина вспыхнула.       — Ах, эта Элен… она любит болтать.       — Не думаю, что она говорила лишнее, — успокаивающе произнёс Виктор. — Только хорошее.       Откинулся на спинку стула, пригубил из чашечки.       — Кроме того, — добавил он, снова взглянув на Нину. — Я знаком с вашей золовкой, Ксенией Сергеевной.       Нина удивлённо приподняла голову.       — С Ксенией Сергеевной?       — Да. Мы пересекались на литературных вечерах.       — И как же она отзывалась обо мне?       — Что вы — замечательная учительница французского.       Нина невольно дёрнула уголком губ.       — Это мило… Хотя Ксения Сергеевна никогда мне этого не говорила напрямую.       — Может, не хотела смущать?       Нина задумалась. Милая золовка действительно была не похожа на своего брата — сдержанная, вдумчивая, без тени той воинствующей страсти, что исходила от Александра, когда с друзьями из РОВСа пускался в разговоры о «спасении Отчизны».       — Она не одобряет его национализм, — добавил, меж тем, Виктор.       Нина вздохнула:       — Я прекрасно понимаю… однако между ними слишком много уз, слишком много прошлого.       — Прошлое — штука сложная, — негромко ей в ответ.       Нина сжала пальцы, стараясь не показывать, как охватывает смущение. То, что этот человек столько о ней знает, что он, оказывается, давно уже мысленно составил её портрет… это было ново. И странно, тревожно. Виктор говорил ровным, неторопливым голосом, каждое слово уже обдумал заранее, разложил по полочкам, взвесил, и теперь оно ложилось точно на своё место.       — Я сейчас состою при миссионерском обществе, мадам Белозёрова. И вот что у меня есть: при католической школе для девочек на Мадагаскаре нужна учительница французского. Это место под французской администрацией, полный пансион, дети будут в безопасности. Вы могли бы там жить в комфорте.       Нина внимательно глядела на него, пальцы сжимались на чашке.       — Это же так далеко…       — Но это свобода, — Виктор заговорщицки подмигнул. — Я могу вас порекомендовать.       Свобода. Слово зазвенело в голове, вдарил колокол. Александр… их муторная гостиная, всегда полная чужих голосов, дымной завесы и уставших глаз, что блестят лихорадочно в спорах о Гитлере, о войне с большевиками, о Родине, которую они, возможно, никогда не увидят.       Севушка… маленький, светлый, сидящий на своей кровати с книжкой в руках, пока за дверью отец рассказывает гостям, что сын его — будущее России.       И тут — солнце, далёкий остров, школа, черноглазые дети с тёмной кожей и в белых льняных рубашках, её комната, где никто не хлопает дверями и не рыщет в поисках её дерзких взглядов. Нина ощутила, что тонет в этом образе, но на миг всё ж отступила.       — И вы готовы рекомендовать меня, даже не услышав, как говорю по-французски?       Виктор улыбнулся:       — Я доверяю Ксении Сергеевне. Но если хотите — прочитайте что-нибудь.       Нина вздохнула, дрожь пробрала губы. Взгляд вновь наткнулся на окно, за которым вечер падал на улицы, заливал мостовую мягким фонарным светом.       И нежданно, не раздумывая, подняла глаза и заговорила:       — Sous le pont Mirabeau coule la Seine…       Голос был рекой, полноводной и штилевой.       — Et nos amours       Faut-il qu'il m'en souvienne…       Виктор не шевелился.       — La joie venait toujours après la peine…       Нина читала медленно, и от каждого слова, от каждого звука в теле её что-то тянуло, скручивало невидимой нитью, затягивалось туже и туже.       — Vienne la nuit sonne l'heure       Les jours s'en vont je demeure…       Тени за окном казались длиннее, и в этот момент Нина осознала, что ничто ещё не решено, а нечто внутри неё уже дало трещину.

***

      Нина шла по мостовой, глядя на выцветшие крыши домов, на пёстрые афиши театров.       Африка. Дикая страна, о которой писали в книгах, слагал стихи Гумилёв, где жаркое солнце давит на плечи, где в воздухе висит тяжёлый аромат пряностей и долгожданного тропического дождя, где люди говорят на языках, которых она никогда не слышала. Какой там климат? Сможет ли она привыкнуть к влажному зною? Смогут ли дети?       Севушка. Нина видела его: маленький, в светлой рубашке, босиком на горячем песке. И Мари, в лёгком платьице, тоже белоснежном, на фоне ослепительного африканского дня… Будут ли они там счастливы?       Но было и другое, насущное. Документы, деньги, билеты… Александр никогда не отпустит детей, он, наверное, даже в драку полезет за них, а через суд… Нет, не бывать тому, она не разведётся, это даже не обсуждается. Просто исчезнет, тихо, как в театре гаснет свет перед представлением. Но сначала — дождаться момента.

***

      Александр сидел в гостиной, раскинувшись в кресле, раскрыл перед Севушкой свежую немецкую газету.       — Sieh mal, Sewa, — сказал он медленно, показывая пальцем на фотографию. — Вот они, настоящие атлеты. Посмотри, какая выправка, какие плечи, какое мастерство.       На глянцевых страницах мелькали снимки: белые колонны, солнечные трибуны, мужчины с острыми профилями, с крепкими руками, с гордым взглядом, как бы направленным в будущее.       — Это про Олимпиаду, сынок, — с нажимом повторил Александр. — Вот где проявляется настоящий дух нации. Величие, сила… Не то что эти французские шаромыжники.       Севушка с любопытством глядел на фотографии.       — Я скоро познакомлю тебя с хорошим учителем по рукопашному бою, ты станешь таким же сильным.       — Ага… но, папа…       — Да?       — Мама будет против.       Нина, стоявшая в дверях, сделала шаг вперёд.       — Конечно, я против.       Александр медленно поднял голову.       — Чего именно?       — Ваших идей о воспитании Севушки, ваших разговоров, этой газеты, ваших… — её голос на миг дрогнул.       Александр принял вальяжную позу в кресле, сложил газету пополам, затем ещё раз. Севушка неловко заёрзал на месте.       — Ступай к себе, Всеволод, — приказал Александр.       Мальчик посмотрел на Нину, затем на отца.       — Я ещё не хочу…       — Марш, я сказал.       Севушка сглотнул, поднялся и понуро вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась, и Нина осталась один на один с мужем. В этот миг вдруг поняла: бояться ей больше нечего.       — Вы всё решили за меня? — голос её звучал негромко, но в нём сквозил холод.       Александр подошёл к комоду, побарабанил пальцами по поверхности.       — Всё должно быть по порядку, Нина. Ты, кажется, путаешь свои обязанности.       — Ах, вот как? — она скрестила руки на груди. — И что же, по-вашему, мои обязанности?       — Воспитывать детей так, как полагается. Я тоже свой вклад вношу, не забывай. Уже заказал Севе скаутскую форму, через пару недель будет готова.       Нина прикусила губу.       — Вы… вы даже не спросили меня?       — А зачем? Ты бы всё равно взбунтовалась, глупо и бессмысленно. Как тогда, с лицеем для девчонки. Закрытое заведение пошло бы ей на пользу куда лучше. Женщина должна знать своё место, а не праздно болтаться с самыми разными девицами.       — Болтаться?! — Нина ахнула. — Александр, да вы слышите, что говорите?!       — Прекрасно слышу, — ответил он с сухой улыбкой. — Это тебе пора бы услышать меня.       Нина чувствовала, как внутри всё сжимается от гнева.       — Вы мечтаете отправить Мари в заточение, как монахиню, а Севушку научить махать кулаками. Всё стремитесь указать, где чьё место… Но мои дети и так знают, кто они. Они русские. Да, и, прежде всего, именно дети.       Александр отвернулся, подойдя к окну.       — Ты слишком сентиментальна.       — А вы слишком жестоки.       Александр ничего не ответил.

***

      Виктор, неторопливо разделываясь с омлетом, уж полчаса как рассказывал подробности миссионерской жизни в Антананариву.       — Анта… Антана… — Нина вздохнула, запинаясь на чужом слове. — Ну что за название!       Виктор усмехнулся:       — Поверьте, мадам, через месяц вам будет легче произнести его, чем «улица Фобур-Сент-Оноре».       Нина отложила свою вилочку.       — Значит, если я соглашусь, мне придётся… что? Читать девочкам французскую поэзию в знойном классе под шум экзотических птиц?       — Вам придётся показать, что вы достойны быть частью миссии, — заметил Виктор. — Небольшие испытания.       Нина подняла на него вопросительный взгляд.       — Какие ещё испытания?       — Обычные для миссионеров. Немного медицинской помощи, немного работы с сиротами, немного… терпения.       Нина склонила голову, задумавшись.       — А сопровождать меня в этой авантюре вы, конечно, не можете?       Виктор отвёл светлые глаза.       — Боюсь, нет. Моя жена больна. А дети… — он сделал паузу. — Они ещё слишком малы.       Нина провела пальцем по ободку чашки.       — Вы сказали, через три недели?       — Да. Пароход отходит из Марселя. Все бумаги нужно оформить заранее. У нас не так много времени.       Нина посмотрела в окно кофейни, где мимо пробегали школьники с кожаными ранцами, где молодые женщины с корзинами яблок смеялись, переговариваясь на ходу.       — Три недели, — повторила она, словно пробуя эти слова на вкус. — Всего лишь три…

***

      Нина стояла в тёмном коридоре их бывшей с маменькой квартиры, сжимая в руке потерявшую форму шляпку. В нос бил застоявшийся запах пудры и фиалковой воды. Где-то в глубине комнаты скрипнул стул.       — Ты поздно, — маменька появилась в дверях, в перламутровом капоте, с недовольным выражением на лице. — Что за срочность?       Нина сделала шаг вперёд, чувствуя, как пересыхает в горле.       — Маменька… я уезжаю.       Та подняла брови.       — Уезжаешь?       — Да, — голос её звучал неожиданно твёрдо. — На Мадагаскар.       Маменька моргнула, затем, опираясь на подлокотник кресла, медленно опустилась в него.       — Это… это какой-то бред, Нина, право слово. Какой ещё Мадагаскар?       Нина прошла в гостиную, чувствуя, как немеют пальцы.       — Я не могу больше жить с Александром. Он тиранит детей.       Маменька сложила руки на груди.       — И что же? Ты решила бросить всё и бежать в Африку, к этим людоедам и варварам?       — Не бежать. Я буду работать, учить местных девочек французскому.       Маменька посмотрела на неё долгим, испытующим взглядом.       — Ты сошла с ума, — наконец произнесла она. — Сначала ты смиренно терпела, а теперь… теперь ты стала непомерно дерзкой!       — Я стала решительной, маменька, — Нина выпрямилась. — А вас… вас это пугает.       Маменька недобро прищурилась.       — Послушай, Нина… Если уж так тебе невыносимо с мужем, то будь умнее. Женщина должна уметь маневрировать.       — Маневрировать? — Нина усмехнулась. — Как вы всю жизнь маневрировали, прячась за папенькиными плечами?       Маменька вспыхнула.       — Неблагодарная!       — Нет, маменька, я просто устала быть вашей послушной девочкой.       Маменька порывисто встала, её губы перекривились.       — Ступай. Ступай к своим миссионерам, раз решила. Только запомни: назад дороги не будет.       Нина строго посмотрела на неё.       — Я знаю.       Повернулась и вышла, оставляя за спиной запах фиалковой воды и скрип старого паркета.

***

      На полу в детской стоял раскрытый чемодан, вокруг него лежали стопки белья, книги, маленькие игрушки, сбившиеся в одну кучу, словно воробьи у кормушки. Тюлевая занавеска колыхалась от сквозняка, шумел вечерний Париж, чуть придавленный августовским зноем.       — Но ведь там ужасные жуки! — Мари топнула ножкой, упрямо вскидывая подбородок.       — И лемуры, дорогая, — улыбнулась Нина, сложив в чемодан нарядное платье дочери. — Лемуры с огромными глазами, как у куколки. И обезьянки! Маленькие, шустрые, они воруют еду прямо со стола.       Мари задумалась, потом медленно, с видом великомученицы, кивнула.       — Ну ладно. Только если они не будут на меня прыгать.       Севушка, сидевший у стола, перелистнул страницу «Жизни животных».       — На Мадагаскаре ещё хамелеоны, мама. Они меняют цвет.       — Да, Севушка, — Нина подошла, ласково провела рукой по его светлым волосам. — Всё будет хорошо. Мы с тобой будем изучать природу, ты будешь писать мне отчёты, как настоящий натуралист.       Севушка поднял на неё глаза, серьёзные, задумчивые.       — А папа?       Нина ощутила, как на секунду остановилось сердце.       — Папа… Папа останется здесь.       Севушка посмотрел в окно, где гремел трамвай, где за стеклом двигался огромный, шумный город, полный людей, у которых не было его папы и мамы, и которым было всё равно.       — Он будет нас искать?       — Возможно, — Нина наклонилась, поцеловала сына в макушку. — Но мы будем далеко. Там солнце, океан, леса… Всё будет по-другому.       — Только жуки, — снова напомнила Мари, собирая в мешочек свою куклу в клетчатом платье.       — Только жуки, — Нина улыбнулась.       Севушка снова уткнулся в книжку.       — Я напишу про хамелеонов.       За колышущейся занавеской сам Париж прощался с ними — ещё не зная, что, возможно, навсегда. Стояло то особенное пекло, когда даже стены домов казались горячими. Восковой свет лампы разливался по гостиной, падая на раскрытый чемодан, на аккуратно сложенные стопки белья, на брошенные в спешке книжки.       Александр возник на пороге, как чёрт из табакерки, тяжело дыша, его лицо потемнело, губы сжались в тонкую черту.       — Что это значит? — голос его был ровный, но внутри копился гром.       Нина медленно повернулась.       — Это значит, Саша, что мы уезжаем.       Он шагнул вперёд, нависая над ней, словно разъярённый бык.       — Уезжаете? Куда?!       Севушка поднялся со стула, лицо его побледнело, а взгляд оставался твёрдым.       — Папа, не кричи на маму.       Александр обернулся к сыну, глаза его блеснули.       — Ты молчи, — резко бросил он. — Я тебя не спрашивал.       Севушка сжал кулаки, но не двинулся с места.       — Мы уплываем в Африку, — спокойно ответила Нина.       Александр засмеялся — коротко, хрипло.       — В Африку? Да у тебя помешательство, Нина. Ты куда детей тащишь? В пасть к дикарям?       — Лучше к дикарям, чем с вами, — твёрдо бросила Нина.       И вдруг Александр взорвался. Рывком схватил чемодан, высыпал из него одежду, пнул ногой.       — Никто никуда не поедет! Никто! — обернулся к двери. — Жюли!       Горничная появилась в дверях, бледная, с прижатым к груди передником.       — Разберите чемоданы. Всё на место.       Жюли не двинулась, её глаза метались между хозяином и госпожой.       — Сейчас же!       Нина шагнула вперёд.       — Вы не имеете права.       Александр резко повернулся к ней, схватил за локоть.       — Имею. Я — твой муж, отец этих детей. Я не позволю, чтобы ты позорила моё имя!       Отпустил её так резко, что Нина пошатнулась.       — И хватит этого бунта, дура. Завтра всё забудется.       Александр подошёл к окнам, начал запирать их на ключ. Нина бросилась вперёд, но он лишь оттолкнул её.       — Утром я ухожу на работу, а ты остаёшься здесь, — сунул ключи в карман. — Пока не одумаешься.       Нина смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых не было ни страха, ни мольбы — одно лишь ледяное презрение.

***

      После душнейшей ночи, которую Нина провела в детской, то и дело смачивая водой из мисочки потные лица Севушки и Мари, утром Александр, не завтракая, молча взял с вешалки шляпу, бросил Жюли последний взгляд.       — Ни шагу из квартиры. Поняла?       Горничная кивнула, сжав передник. Хлопнула входная дверь, и тишина накрыла комнату тяжёлым одеялом.       Нина выдохнула, подошла к детям.       — Всё хорошо, мои дорогие, — сказала, прижимая их к себе.       Но в голосе больше не было уверенности. Комната тонула в полумраке, Севушка и Мари прижались друг к другу на диване, как два маленьких зверька, чутко прислушиваясь к каждому скрипу паркета. Нина сидела у окна, положив ладонь на нагретое стекло. Париж ещё просыпался, внизу, за решётками, молча текли улицы, редкие фонари разливали по мостовой тусклый медовый свет.       Нина закрыла глаза.       Александр Байцер. Имя плыло в памяти, как старый, выцветший лист письма. Он был почти неземной — с правильными, чеканными чертами, серыми глазами с полуусмешкой, лихой, наглый и совсем безжалостный. В кителе, затянутый ремнями, в подчёркивающих длинные ноги галифе и высоких сапогах, он походил не на человека, а на вырезанную из газетного листка иллюстрацию к «Українському Козаку».       Вечер тогда был морозный, хрустальный, воздух над Подолом дрожал от синеватого инея, и внизу, за стенами, плакали скрипки — черниговские скрипки в руках бедных евреев, игравших на паперти.       Господин Байцер тогда стоял в дверях, молодой, самоуверенный, в одних лишь кальсонах, и смотрел на неё — Ниночку, глупенькую, в заляпанном по низу платье, со скрещёнными на груди руками и зарёванным лицом.       А через пару дней папеньку расстреляли…       Шурочка Зинкевич. Друг господина Байцера, его антипод. Тот, который всегда носил белый воротничок, тот, который приносил ей мороженое и вечно рассеянно улыбался каким-то своим мыслям.       Нина оставила ему шкатулку. В спешке, в страшном и морозном январе 1919-го, когда маменька торопила её, когда в сумерках ржали оседланные кони, когда Киев гудел, как раненый зверь.       Шкатулка. Старинная, малахитовая, с изящной балеринкой внутри. Когда её открываешь, играет «Гори, гори, моя звезда» — мучительно, с дребезжанием, нежнейшая мелодия рвётся сквозь время.       Где же эта шкатулочка теперь? У Шурочки? А выжил ли он?       Ну, а теперь — этот другой Александр. Её муж, отец её детей. Тоже в плену. В плену ненависти, злобной гордости, той самой железной беспощадности, которая, кажется, так и растекается по крови почти всех Александров, стоящих на её пути. Кроме, разве что, милого Шурочки.       Нина открыла глаза.       Севушка сидел, обняв плачущую сестрёнку, а за окном жил Париж — чужой, равнодушный. Нина сжала кулаки. Им нужно было выбираться.       — Папа никогда меня не любил! — Мари зарылась лицом в мамино плечо, тоненькая, горячая, вздрагивающая от рыданий, вцепилась в её платье.       Нина гладила дочку по спине, шептала что-то успокоительное, но слова соскальзывали, не находились, не могли согреть, нежданно сделались холодными и ненастоящими.       — Бедная, бедная моя девочка… — поцеловала её в мокрую, солёную щёку, потом поправила выбившуюся из косички прядь.       Жюли, стоя у двери, нервно теребила в пальцах изящную, почти игрушечную шпильку.       — Madame, je suis désolée… — горничная беспомощно покачала головой, поднося к замку отмычку. Железо скрипнуло, но дальше не поддавалось.       И тут раздался звук. Стук. Негромкий, но уверенный.       Нина вздрогнула. Поднялась. Сердце дёрнулось, застучало в висках. Подошла к окну, отбросила тюль. Внизу, на узком тротуаре, стоял Исаак. В плаще, с поднятым воротником, с кепкой на затылке, с выразительнейшим лицом, которое даже в темноте было светлым и живым. Он посмотрел вверх, поднял руку и медленно, демонстративно постучал костяшками пальцев по стеклу. Нина схватила обрывок газеты, дрожащими руками написала углём:       «Заперты. Готовы.»       И прижала лист к стеклу.       Исаак вскинул брови. На его лице не было испуга, только азарт. Исаак быстро сунул руки в карманы и, отступив на шаг, сделал театральный поклон. Через мгновение он исчез, а через полчаса появился снова, на этот раз с ломом.       — Сидите тихо, мадам, сейчас будет громко, — глухо прозвучало сквозь стекло. — Увы, monsieur votre mari оставил вам для выхода только этот узкий ларчик.       Жюли охнула.       — Mon Dieu!       Нина зажала рот ладонью.       — Исаак, ты так бесстрашен…       — Я, скорее, практичен, мадам.       Лом с хрустом вошёл в дерево. Исаак поднажал. Щеколда жалобно затрещала. Мари вскрикнула. Задремавший было Севушка сел на диване, протёр глаза.       — Это что? Мы уходим?       Исаак повернулся к нему и подмигнул.       — Мы уходим, молодой человек.       Дерево хрустнуло, петли застонали, и окно отворилось. Исаак шагнул в комнату, отряхнул ладони и заметил:       — Починка рамы — это уж беда мсье Белозёрова.       Нина засмеялась — нервно, но искренне. Приблизилась и вдруг, не думая, не осознавая, поцеловала Исаака в щёку.       — Ты — чудо.       — Ну что вы, мадам. Я всего лишь хочу помочь.       Он улыбнулся.       — Пора.       Нина, задыхаясь, сжимала руки детей, пока Исаак, ловкий, уверенный, спускался первым, пробираясь по выступу, принимая чемоданы один за другим. Внизу на мокрой мостовой ждал автомобиль. Элен в тёмной вуали, Огюстен за рулём, время сжалось, каждая секунда стала звоном в висках.       Жюли стояла у окна, белее полотна.       — Madame…       Она судорожно крестилась, губы её тряслись. Нина протянула руку, обхватила её ладонь, холодную, влажную.       — Душа моя… милая… прощайте…       — Вы вернётесь?       — Куда?       Жюли ничего не ответила, лишь дотронулась до её плеча, потом прижала к губам край Нининого рукава и отступила в тень. Нина последней ступила на подоконник, Исаак уже внизу протянул к ней руки.       — Мадам Нина, ну же.       Она закрыла глаза и шагнула.

***

      В машине было тепло, пахло кожаными сиденьями и духами Элен. Огюстен, сосредоточенный, молчал, ловко лавируя по узким улицам.       Нина обняла детей.       — Господи, спаси нас…       Она мысленно перебирала молитвы, впиваясь взглядом в окно, в мокрый, скользкий асфальт, в серые фасады домов, где уже не спали люди, где за плотными шторами вспыхивали огни.       Огюстен развернул автомобиль на набережной и прибавил скорость.       — Нас не преследуют, — сказал он спокойно.       Нина снова закрыла глаза.

***

      Виктор ждал у двери. Он был в плаще, растрёпанный, уставший, но глаза его светились торжеством.       — Слава Богу.       Пропустил их внутрь, поспешно запер дверь. В гостиной, в круге жёлтого света, стояли чемоданы, а рядом, на столе, аккуратно разложенные, лежали билеты.       — Утренний поезд до Марселя, — сказал Виктор, снимая шляпу. — В порту вас встретят миссионеры. Всё устроено.       Нина кивнула, подошла к столу, коснулась уголка одного из билетов.       Париж — Марсель. И дальше — Антананариву.       Слово снова застряло в горле комком, который невозможно проглотить.       — Вы устали, мадам, — тихо сказал Виктор. — Вам надо отдохнуть.       Нина подняла на него глаза.       — Мы же спасены?       Он мягко улыбнулся.       — Почти, мадам.

***

      Нина стояла у поручня, пальцы цепко вцепились в холодный металл, глаза скользили по тёмной воде, которая разламывалась о борт белёсой пеной. Пароход уходил всё дальше, оставляя позади Марсель, город мачт, галдящих рыбаков, запаха соли и масла, запертых судеб, встреч и расставаний.       Мари в восторге приплясывала рядом, тонкие пальчики цеплялись за фланель Нининого платья, локоны взметались на ветру.       — Мама, мама, посмотри, какие чайки! Они такие наглые! Ой, а там акула может быть?       Нина потрепала дочь по плечу, прижала к себе.       — Нет, милая, только дельфины. Видишь? Вон там.       Мари замерла, взвизгнула от радости.       — Где? Где?!       А Севушку не интересовало море. Серьёзный, чуть нахмуренный, он поглядывал назад, туда, где оставались друзья, где, возможно, всё ещё искал их отец.       — Мама, а если он найдёт нас? Или… причинит вред тем, кто нам помог?       Нина вздохнула, погладила его по рукаву, ощутила под ладонью крепкий локоть. Севушка взрослел, его тревога была настоящей.       — Они сумеют за себя постоять, Севушка, мой родной. Они сильные, знали, на что идут.       Сын не ответил, но сжал губы, кивнул.       Ветер пах солью, водорослями, чем-то горьким и терпким, и Нина вдруг вспомнила Париж, вокзал, тёплые объятия Элен, шёпот Огюстена: «Верьте в лучшее», озорной смешок Исаака: «Ну, madame, вам точно не будет скучно». Вспомнила, как Элен, растрёпанная, прижималась к ней, как пахли её духи, как дрожали руки.       Прощание. Поцелуи. Последние слова.       Семнадцать лет назад она так же стояла на палубе, только плыла в Париж, а теперь — прочь из него, навстречу чему-то неведомому, новому. Тогда была юной, растерянной, спасавшейся от прошлого. А теперь… теперь она спасала не только себя.       Нина оглянулась на детей. Мари смеялась, тыча пальцем в воду, Севушка всё ещё настороженно смотрел вдаль.       И тогда Нина выпрямилась, вдохнула полной грудью. Она должна жить. Для себя, для них. Пароход двигался вперёд, и ветер приносил с собой что-то странное, незнакомое. Может быть, надежду.