Часть 1. Сон

      Коридоры дворца мерцали тёплым светом, согревая душу и сердце подобно огню в камине и любви ласковой матери. Маленький ребёнок спешно ступал по мраморному полу, оставляя после себя крохотные следы от грязных ботинок. Красный подол мантии на мальчике, с вышитой восьмиконечной звездой на спине, волочился сзади, размазывая слякоть, как нити рек. В нежных ручках, не тронутых грустью, смертью и потерями, кровью, отчаянием и болью, ребёнок нёс камень.       С первого взгляда камень был ничем не примечателен, да и после досконального рассматривания вряд ли обычный взрослый эльдар нашёл бы в нём что-то интересное и стоящее. Но кучерявый мальчишка прижимал камушек к груди как самую драгоценную вещь в своей жизни и не переставал лучезарно улыбаться, освещая зал детской искренней радостью.       Высокие колонны с изображениями эльфов, животных и растений сменялись новыми столбами и двигались, подобно волнам у берега, ускоряясь вместе с набирающим скорость мальчиком. Быстрая ходьба юноши вскоре перешла в бег, и просторный холл залился топотом каблуков. Добежав до конца зала и тяжело дыша, мальчик остановился у высоких дверей с вытянутой рукой, так и не решаясь войти. Его нерешительность переменилась в мелкую тревогу. Он боялся постучать и потревожить покой того, кто находился за стеной ворот. Нервно сглатывая и перебирая ногами на месте, рыжеволосый ребёнок всё же тихо постучался и толкнул тяжёлую дверь, открывая для себя путь.       — Мама... — эхо прошло по бескрайнему помещению и унеслось в невидимую даль, но никто так и не откликнулся на тихий голос мальчика. Улыбка спала с его лица.       — Мама?.. — более решительно позвал ребёнок, но лишь тишина внимала ему и отвечала пустотой.       Но зал не был пуст. На самом деле, тут не было и места, куда можно было бы свободно ступить ноге. Помимо неразборчивого мусора, каменных останков, белого песка и металлических инструментов — были эльфы. Ни живые, ни мёртвые. Ни реальные, ни выдуманные. С самыми различными позами, одеждами и внешностями они застыли, улыбаясь, плача, радуясь, танцуя и исполняя речь. Их глаза горели жизнью, но им никогда не суждено было вдохнуть и одного глотка воздуха.       Средь всей толпы нолдор, глазеющих на одинокого ребёнка, была одна статуя, сильнее всех знакомая мальчику. Её тело с многочисленными мелкими трещинами окрасилось налётом белой корки гранита, а согнутые ноги покрылись слоем многовековой пыли. Морщинистое лицо статуи источало глубокую печаль и тоску. Глаза, полные слёз, были устремлены в пол, а тонкие пальцы рук слабо держали короткую долоту. Запутанные кудри спускались на плечи и грудь, а длинное платье местами порвалось и разошлось по швам от изношенности. Ближе приближаясь к одинокой статуе, мальчик с камушком у сердца с трудом узнал в ней свою мать.       — Мама? Мама?! Мама! — ребёнок упал на колени у статуи матери и попытался коснуться её рук, но они были холодные, пыльные и шершавые — совершенно не те руки любящей матери, что так отчётливо помнил мальчик. Его глаза заполнились слезами, а подбородок дрожал. Он не верил в то, что его мама стала белой статуей и более не прикоснётся к его щеке, более не улыбнётся и не поцелует в лоб, больше не скажет, как сильно его любит.       — Нет, нет, нет... — мальчик больше не мог сдерживать слёз и плакал навзрыд, метая головой по сторонам.       — Мама! Мама, очнись! Мама, я здесь! Мама, пожалуйста, мама, посмотри на меня. Я больше не буду убегать в лес, я больше не буду класть меч на обеденный стол. Я обещаю, что всегда буду доедать свою порцию еды. Мама, я обещаю, что буду делить игрушки с братьями. Мама, я... Мама?..       Но какие бы слова и обещания ни говорил ребёнок, его голос больше не доходил до ушей женщины перед ним. Статуя даже не шелохнулась. Кучерявый мальчик полностью опустился на пол и медленно застыл, чувствуя, как что-то хрупкое и маленькое треснуло у него в левой груди. Статуя даже не дрогнула.       Эта женщина стала тем, что создавала. Она стала тем, что когда-то любила и порождала. Со временем ухода её мужа и всех сыновей она с каждым днём всё сильнее перевоплощалась в безжизненную скульптуру — без души, воспоминаний, сердца и чувств. Её тело окаменело и затвердело, покрываясь каменной оболочкой. Оно съедало её изнутри, заполняло тяжестью, оседало грунтом в груди и топило камнем сознание. Она умерла ещё тогда, когда вся её семья покинула её одну во дворце. Её душа сгорела ещё тогда, когда её муж развеялся на ветру. Её душа раскалывалась каждый раз, когда погибали её сыновья. В итоге женщина превратилась в одну из бездушных и безжизненных скульптур.       Разбитый ребёнок поднял заплаканный взгляд на мать — и всё вокруг стало сыпаться песком. Статуи, сделанные руками его матушки, падали и разбивались об пол. Всё крушилось и валилось. Трещины на теле женщины увеличились и разрослись, как корни ядовитых цветов, и статуя раскололась на мелкие крупицы, растворяясь в песке, как едкий дым. Ребёнок подался вперёд и тщетно пытался собрать лицо матери в прежний вид. Детали не совпадали, перемешавшись с другими частями статуй.       В попытке вернуть части матери из его рук выпал камень — тот самый, что он нёс показать своей матушке. Небольшой камушек в форме сердца с ударом упал на пол и разломался на две части. В тот же миг перед глазами всё поплыло, и мальчик упал сквозь землю, впадая в бесконечную бездну.