I. Haspes invocatus.

      Я припарковала машину у въезда в небольшой коттеджный посёлок, затерянный среди сосен в шестидесяти километрах от города. Заглушила двигатель. На мгновение в машине воцарилась тишина. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, я увидела размытый в полутьме силуэт- тонкие черты лица, усталый, но цепкий взгляд. Нельзя сказать, что я была «серой мышкой» или «книжным червём», как это обычно бывает в романах, где весь сюжет строится на том, что он наконец-то заметил её. Определённо среди окружающих я не отличалась ярким цветом волос, проколотым носом или татуированным телом. В этом смысле я была ничем не примечательна, но во мне было что-то, что заставляло людей говорить гораздо больше, чем они собирались, разворачивать передо мной самые тёмные и болезненные стороны своей личности. А заразительный смех, резонирующий с низким, томным, слегка гортанным голосом, только усиливал этот эффект. Окружающие тянулись ко мне, словно грешники к священнику для исповеди, иногда даже против своей воли. Возможно, поэтому я с лёгкостью добивалась успеха в практической деятельности.        Впервые свою «особую способность» я осознала, вырвавшись из родительской клетки и поступив в престижный научно-исследовательский университет, специализирующийся в области неврологии, психиатрии и наркологии на окраине штата Массачусетс. Ну и…вдобавок я ощутила всю прелесть жизни в общаге. Люди доверяли мне легко, а я, сама того не желая, всегда оказывалась в центре всех новостей и событий, происходящих в нашем университете. Я могла выслушивать часами чужие исповеди, но никогда не раскрывала свои. Не потому, что не хотела - просто не привыкла. Если кто-то и пытался заглянуть глубже, узнать о моей жизни или мыслях, между нами, немедленно вырастала стена. И на ней, будто красной краской, было выведено: «ОДРИ! НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ!». Возможно, дело было в воспитании. Может сложиться впечатление, что у меня были строгие родители или чрезмерно опекающая семья. Необходимо подчеркнуть, что это абсолютно разные стили воспитания. Но нет, мои родители провели вместе замечательные десять лет, но отец, не выдержав натиска обязанностей после моего рождения, выбрал путь одинокого карьериста. Так, по крайней мере, мне говорила мама. На самом деле отец был достаточно деспотичным, агрессивным и далеко не слабым мужчиной. Только в семнадцать лет, после очередного обеда с ним, я впервые осознала, что мать выбрала меня, а не красивую, глянцевую обложку благополучной семьи для общества.        До отъезда в университет отцовскую роль в моей жизни играл дед, а после эстафету принял профессор, преподававший основы нейрофизиологии в психиатрии и психотерапии. Наверное, именно профессор Лангуст давал мне больше тепла и заботы, чем любой мужчина, встречавшийся на моём жизненном пути. Он никогда не говорил лишнего, но каждое его слово оседало внутри, прорастая и формируя меня как личность. Его образ выглядел как насмешка над временем - в преклонном возрасте с седыми, всегда идеально уложенными волосами и аккуратно подстриженными усами, кончики которых были слегка загнуты вверх. Вначале нашего общения мне казалось, что он определённо предок Романовых. Его безупречные манеры, любовь к русской культуре, вечно пыльные книги на полках, отсутствие родственников - всё это давало простор для фантазий. Лангуст был интеллигентным и начитанным мужчиной. Но его рассуждения зачастую уходили в чащу леса, не оставляя за собой хлебные крошки. Приходя в свою комнату, я часами могла разматывать клубок его метафор, в попытке разобраться, что на самом деле он хотел сказать. При этом он никогда не скупился на похвалу или комплементы. Но если в ответ на твои слова он поднимал бровь и чуть прищуривался, ты понимал - это высшая похвала. Благодаря ему я полюбила психиатрию и науку, буквально растворившись в этом. Эта же любовь переросла в дело всей моей жизни под его пристальной опекой. Мы часто собирались у него дома для обсуждения различных теорий, которые могли бы перерасти в интересное исследование, но сегодня был особенный повод- мой пациент с параноидной шизофренией. Нельзя сказать, что это редкое явление, но в данном случае всё было не столь однозначно. Я многократно и тщательно подбирала для него лечение, и на протяжении года не было ни единого признака психопродуктивной симптоматики. Но в один ясный, безмятежный день на мой телефон приходит сообщение от профессора:       «Одри, срочно перезвони мне. Я с полицией в доме твоего пациента. Он убил всю свою семью».       Прочитав сообщение, я словно услышала щелчок переключателя в голове, но осознание того, что это не чужая оплошность, а мой собственный провал, пришло не сразу. В этот день я много ездила, много говорила, много работала. Но это не имело значения. Это был мой первый настоящий проигрыш, как бы цинично это ни звучало. И сегодня, в его доме, мы наконец-то обсудим, где именно я ошиблась.       Оставив машину на въезде в поселок, я направилась по узкой лесной тропе, петляющей среди высоких сосен. Тени от деревьев боролись с золотыми лучами заходящего солнца за господство в темноте. Промёрзшая земля, усыпанная иголками и ветками, скрипела под ногами. Воздух пах сырой корой и горечью хвои. Если бы не печальные обстоятельства, омрачившие последние дни, я бы насладилась пейзажем. Но сегодня тревога подкрадывалась ко мне со всех сторон. Я понимала, что никто не следит и не преследует меня. Но стойкое чувство, забравшееся под позвоночник и скребущее маленькими ноготками, шептало:

«Обернись!»

      Я поддалась навязчивой мысли, огляделась, но, не увидев ничего подозрительного, пошла дальше. Уже у калитки дома моё внимание привлекла припаркованная новая черная Tesla. Профессор отличался импульсивными поступками и для своего преклонного возраста еще мог удивлять окружающих, но покупка машины никак не вписывалась в его личностные особенности. Он всегда предпочитал общественный транспорт, излишне романтизируя его, как будто в поездках на метро и автобусах была какая-то поэтика жизни. Я поднялась по лестнице, усыпанной красно-оранжевыми листьями клёна и дуба, чьи корни уходили в землю. Они были посажены задолго до рождения Лангуста. Потянувшись к золотистой ручке чёрной двери, я невольно провела ассоциацию со входом в преисподнюю, а в голове промелькнула мысль:       Если она и существовала, то вход должен быть именно таким.             Я знала, что за этими дверьми меня не ждут ни осуждение, ни обвинения, ни унизительные сомнения в моей компетентности. Там было что-то другое…Интуиция - один из самых мощных филогенетических инструментов, позволяющий обрабатывать информацию на основе ранее приобретённого опыта. И сейчас она что-то подсказывала…Осталось лишь понять - что…Моя рука окаменела. Я не могла нажать на ручку. Казалось, что листья на ступенях вот-вот сомкнутся у моих ног, затягивая меня вниз, прямо в кипящий чан, полный беснующихся демонов. А потом смех. Всему виной был смех. Низкий. Гортанный. Тягучий. Я знаю его.