VIII. Post tenebras spero lucem.

      5:30 утра. Свет от фонарей догорает усталыми пятнами, теряясь в бледном, как разбавленное молоко, предрассветном небе. Витрины магазинов отражают пустоту тротуаров, а редкие окна горят слабым светом, напоминая что в чьих то квартирах прошедший день еще не закончился. Этот час принадлежал тем, кто не спал всю ночь, и тем, кто проснулся слишком рано - оба типа людей одинаково чужие этому миру, но одинаково к нему привязанные.       Я сижу за белоснежно-глянцевой столешницей своего барного столика, и только гранёная пепельница нарушает гармонию незапятнанной глади. Пепел смешался с жёлто-коричневыми фильтрами. В голове всплыл образ: вершина цивилизации, могущество которой исказилось в равнодушно стоящем Везувии. Я слышу крики, мольбу о помощи, топот, лай собак, плач невинных детей, шёпот их матерей, на губах которых навечно запечатаны пустые обещания. Рука тянется к очередной сигарете, обдавая её очищающим, священным огнём, и спасательный фитилёк множится в отражении пепельницы. Горькая сладость остаётся на губах, а лёгкие наполняются золой, вытесняя весь кислород из них. Дрожание руки, и серые хлопья плавно опускаются на стол, оставляя после себя грязные вкрапления. Подушечки пальцев нервно размазывают их в попытке вернуть столу его прежнюю чистоту, но маленькие точки превращаются в смазанные пятна, въедающиеся в покрытие. Оставив попытки, я ставлю локти на стол, и щека медленно опускается на ладонь левой руки. Взгляд скользит по сигарете. Затяжка- и веки медленно опускаются, чувствуя сладостное головокружение. Рут всегда говорила, что курить на голодный желудок вредно. Особенно когда сутки не прикасался к пачке. Думаю, сейчас её разозлила бы седьмая сигарета за последний час. Губы растянулись в усталой улыбке от воспоминания о сведённых золотистых бровях, нахмуренных зелёных глазах, в которых читалось раздражение и разочарование. Образ слишком яркий и от этого щемит в груди. Веки размыкаются, и я всматриваюсь в пустую улицу.       Дыра, которая осталась после разговора с Малеком, неохотно заростала. Словно мой разум, тело, душа смаковали боль, что он причиняет. Это было наслаждение аскета, мученика, самовольно вознёсшего себя на костёр за собственные желания и с наслаждением вдыхавшего запах собственной горелой плоти. Образ Синнера с периодичностью мелькает перед глазами, искажаясь до самого апостола, протягивающего руку помощи каждому страждущему, но в глазах его вовсе не Царство Небесное, а собственный Огонь Вечный. И ты самоотверженно возводишь алтарь отцу ложных надежд, стирая с каждым поклоном колени в песок собственных иллюзий, и тайная сладость, струящаяся в твоей крови,- это единственная молитва, что ты приносишь ему. Понимание собственного бессилия, такой отчаянной нужды в человеке, желание, чтобы собственный Бог увидел, услышал и принял тебя целиком и полностью, заставляет желваки заиграть. Ещё до того, как с моих уст опустилась первая молитва, моим первым и главным отцом был он- родной. И все последующие поиски высшего существа, авторитета, всей той любви и страха, в которых я нуждалась, были отголосками той первой молитвы, обращённой к нему. С возрастом слово «Отец» было запечатано и ненавистно для любой формы его проявления, но в эти редкие моменты скорби по самой себе они восходили, как огонь очищения.       Мне 7 лет. Мой отец снова пьян, снова злой. Он кричит на мою маму, и я слышу, как она умоляет его быть тише. Но ему всё равно. Животная агрессия просится наружу, ей нужна кровь. Шлёпок раздаётся на весь первый этаж нашего уютного дома. Он бьётся об стены и сверлящим писком проникает мне в голову. Головная боль застилает глаза, вынуждая сделать шаг назад, но он не спасительный- рамка, стоящая на книжном шкафу, падает на пол, разбиваясь на мелкие осколки. Тишина. Это привлекло внимание зверя. Звук тяжёлых шагов, а затем- глухое падение тела. Я знаю, что будет. Я бегу в ванную, забиваюсь под висящую раковину. Ноги плотно прижимаются к маленькому, хрупкому тельцу. Так меня будет тяжелее достать, так я не почувствую боли. Глаза наполняются слезами, превращая комнату в одно тёмное пятно. Я слышу своё сбившееся дыхание, галоп своего сердца. Маленькие ручки обхватывают бёдра, прижимая сцепленные пальцы к подколенной ямке. Прошлый опыт показал, что если они будут на коленях, он сможет одним рывком выволочь меня из моего убежища. Снова звук падающего тела. Щелчок двери вызывает новый прилив головной боли. Тело сжимается в один комок, замирая в ожидании. Проём освещается тусклым светом ламп, но в дверях- образ матери. Она падает передо мной на колени, и её руки шарят в моих волосах, по моему лицу, плечам. Она судорожно выдыхает. Нежные пальцы поднимают мой подбородок, сбивая струйки слёз. На её лице синяк, в глазах решимость, но она сломлена. Она боится.       - Одри, иди ко мне быстрее,- шепчет она, стараясь натянуть улыбку, но губы дрожат, а синяк пылает на её виске.- Ну же, милая, нам надо спешить.       Мои маленькие руки тянутся к ней, как к Матери. Пальцы хватаются за её платье, и я быстро пресмыкаюсь к ней.       Она берёт меня на руки, и я чувствую стук её сердца. Оно бьётся быстрее моего. Мама обвивает меня руками, но её слабые мышцы дрожат под тяжестью моего тела. Она прижимает меня к себе, и меня обволакивает её запах. Она пахнет фиалками, ландышем и жасмином. Её рука прижимает мою голову к плечу, и я зарываюсь в её волосы. Горячее дыхание отражается от них. Она шепчет мне в ухо:       - Детка, закрой глаза.       - Хорошо, — так же тихо отзываюсь я.       - Ты просто умница, моя сильная девочка.       Её рука не перестаёт гладить меня по голове. Она куда-то идёт, и с каждым шагом её сердце замирает в ожидании, что зверь вонзится в её спину. Её объятия превращаются в тиски. Аромат, нежные руки, тёплое тело и мягкий голос успокаивают, но звенящий январский холод отдает спазмом в голове. Пульсирующая точка увеличивается в геометрической прогрессии и руки начинают трястись. Я теряю сознание.       Неожиданное воспоминание вызывает мурашки. Я до сих пор ощущаю тепло маминых рук и страх, застилающий глаза. Воспоминание было таким отчётливым и ясным, словно кто-то снял его на плёнку и только сейчас решил посмотреть завалявшиеся кассеты пыльного чердака. Стараясь заглушить гостей из прошлого, я подтягиваю футболку к себе и развожу ноги. Сигарета опускается на старый шрам, прежде чем я успеваю осознать, что происходит. Все воспоминания, образы, чувства сжимаются до одной маленькой точки на внутренней стороне бедра. Давление руки усиливается, и воздух втягивается сквозь зубы. Я бросаю окурок на стол и закусываю указательный палец правой руки. Зубы впиваются в кожу, вызывая слабую, ничего не значащую боль в сравнении с тем, что разрывает меня изнутри. Стараясь унять ее, я концентрируюсь на запахе, исходящем от пальца: вишня и табак, но лёгкие ноты горелой кожи доносятся до носа. Бедро начинает пульсировать, и вместе с ним по телу разливается чувство вины и стыда. Я больше не сопротивляюсь им, позволяя проникнуть в каждую клеточку моего тела, пройтись по заросшим и не пройденным тропам леса сознания. Они потрошат, перекраивают мои внутренности, чтобы я наконец обрела саму себя. И я надеюсь, что эта боль дарит очищение.       Синий, безжизненный экран освещает комнату. От яркого света глаза щурятся, словно кто-то швырнул песок прямо в лицо. Но мгновение- и снова предрассветная комната без признаков жизни. Однако незваный гость не сдаётся, и телефон снова вибрирует. Первое предположение, и скорее всего верное- Рут. Она часто забывает о разнице во времени в несколько часов, требуя внимания к себе. Впрочем, даже если это она, то что меняется? Она в большинстве случаев всегда была рядом, поддерживала меня и старалась дать больше, чем могла. Но вероятность того, что Рут увидит, до чего я довела себя и свою жизнь, вызывает сальто всех внутренних органов. Я не буду отвечать на сообщение, пропущу её звонок. И это будет самое настоящее лицемерие по отношению к ней, к себе, а самое главное- к нашей дружбе. Пусть она думает, что я сплю и что со мной всё в порядке.       А может, Рут здесь ни при чём? Может, это страх того, что я втайне надеюсь получить сообщение от человека, которому я никогда не была нужна? Наша игра с Малеком- это игра неравных. Я словно мышь, бегущая в лабиринте, а он- исследователь, который показывает мне в конце коридора лакомство, а потом бьёт током, чтобы посмотреть в какую сторону я побегу. Но эта игра не может продолжаться вечно, как и бег от самой себя и окружающих.       Превозмогая боль, я встаю со стула и замираю напротив окна. В холодном отражении осеннего утра стоит девушка. Чёрные, слегка волнистые волосы опускаются на плечи и грудь. Лицо практически не видно. Оно теряется в перспективе верхушек деревьев, многоэтажек и уже розовеющего неба. Белая футболка сливается с мраморной кожей. Руки висят безжизненными нитками вдоль тела, и лишь тремор пальцев выделяется на фоне статичной картины. Она смотрит на меня, и её губы начинают шептать порочные в своём откровении слова, которые не доносятся до моего слуха. Но я чувствую их где-то под позвоночником. Они дрожат, сводят, сжимают, зудят и леденят моё тело. Я не могу пошевелиться, словно ноги прилипли к холодному полу. Она завораживает и устрашает одновременно. Я стараюсь сделать шаг, но стопы обжигает ледяной пол. Контраст, создаваемый между ним и болью в ноге, вспышкой пронизывает от макушки до пятки, и колено рефлекторно сгибается. Я практически теряю равновесие, но в последний момент хватаюсь за край стола. - Сука!- шиплю я.       Неужели можно настолько не любить себя? Предавать саму суть создания человека в угоду самой себе и своей слабости? Как долго это будет длиться? Для чего тогда Бог создал меня, если я готова обратиться в безмолвный прах при любой возможности? Неужели так и выглядит конец, к которому мы все стремимся с момента рождения? Что есть сила характера, как не концентрация внутренних ресурсов на поиск иных исходов, а не только лживого чаяния точки невозврата? Где-то в груди разгорается огонёк сопротивления. Желание доказать себе или кому-либо еще ценность своей жизни, поступков и решений. Мнимое желание справедливости по отношению к себе. Почему мнимое? Ведь разве ты не стала тем самым Каиафой, вознёсшим меч правосудия?       Будет ли всё как прежде? Одри Кросс, которая должна была стать символом победы над смертью, любви Бога к людям, стала орудием мучительной и позорной казни. Сломанная и ломающая вокруг себя остальных.       Хватит!       Шаг. Ещё шаг. За ним следующий. Мозговой туман постепенно рассеивается, оставляя после себя призрачную дымку. Парадоксальная пустота, разрастающаяся где-то в области сердца, начинает распространяться на всю мою сущность, и я больше не чувствую ничего. Нет больше внутреннего голоса, образов, мыслей и чувств. Каждое движение приносит блаженную тишину и помогает выстроить план: душ, обработать рану, одежда, доехать до университета, кабинет, ретроспективный анализ документации, машина, снова душ и сон. Последний явно необходим не только моему телу, но и разуму. И самое главное- никому нельзя показывать, что происходит. Никто не должен знать. Диссимуляция? От этой мысли срывается смешок. Ты превзошла саму себя и своих пациентов! Но почему я должна обнажать душу перед людьми, когда страх признаться самой себе хоть в чём-либо разрывает изнутри?       Снова вибрация. Любопытство берёт верх, и я беру телефон в руки. На экране три пропущенных сообщения. Я была практически права: одно сообщение от Рут и два- от профессора Лангуста. Сообщение подруги вынуждает сердце сделать очередной пируэт. Она желала хорошего дня, буквально требовала поделиться с ней последними новостями и высказывала беспокойство касательно моего здоровья. Ну разве это не проявление слепой любви к человеку? Не зря солнце поцеловало её в макушку. Но два других вызывают липкую тревогу. Последний раз, когда профессор писал мне в столь ранний час, это была новость о несчастной семье. Но тревога ведь оправдана, не так ли? Кто, как не я, должен сжиматься от его сообщения в самое неожиданное время для беседы?

      «Доброе утро. С завтрашнего дня М.С. официально войдет в дело. Тебе стоит закончить с бумагами сегодня. Предлагаю встретиться вечером в моем кабинете?

Л.»

      В области перстневидного хряща образовался липкий комок, который никак не хочет проглотиться.

      «Надеюсь, Давид передал тебе таблетки. Не игнорируй. И помни: «Post tenebras spero lucem».

Л.»

      От его спокойной и ненавязчивой заботы разливается тепло, которое струится по всем сосудам, попадает прямиком в желудочки сердца. Любовь к ближнему- это ли не истинное проявление человечности? Рут- сестринская, почти материнская любовь: безусловная, женственная, всепоглощающая и в то же время понимающая, поддерживающая, честная. Любовь отца к своему чаду, творца к своему творению, учителя к своему неумелому воспитаннику- профессор- уважающая, наставляющая, дарящая и защищающая. Даже сейчас, казалось бы, когда я отвернулась от самой себя, он стоял рядом и направлял на путь истинный. Его слова об осторожности не прошли мимо, но гонка за событиями не дала прорасти им и оформиться в мысль. Что тогда он имел в виду? И почему это было произнесено шепотом? Единственный логичный ответ, который сам просится,- лишние уши не должны были услышать его предостережение. Но если он сам не доверяет Малеку, то почему позволил ему так ворваться в мою жизнь и разворошить осиное гнездо? При этом самостоятельно дав все ключи от моей репутации и карьеры. Он знает о нарывающей ране, носящей имя грешника. Этот город полон заносчивых и знающих свое дело людей. Любой из них мог занять место Малека, обернув исход событий в мою пользу. А может, он просто хотел поиграть?       Думай, Одри.       Но думать не хочется совершенно. Это приносит практически физическую боль. На данный момент я не могу оценить ни себя, ни Малека, ни Лангуста, да даже ситуацию здраво. Все окрашено в черно-белые краски. Да ты настоящий пограничник! Внутренний монолог прервался. На черном экране смартфона, лежащего на моих руках, белыми буквами появилось имя, вызывающее смесь эмоций, полярных друг другу.

«Малек Синнер».

      Его звонок выбивает остатки кислорода из легких, становясь последней каплей в этом океане сомнений и боли. Сердце заводится в бешеном ритме. Из рук выпадает телефон. Я тянусь к нему, но пальцы замирают в миллиметре от корпуса. Почему он звонит именно сейчас? Может, предостережения профессора были оправданы? Может, это не была фраза-забота обо мне, а в ней был смысл, который я вечно упускаю? Я снова в лабиринте: белые стены тянутся вверх, закрывая свет от лабораторных прожекторов. Их длина исчезает где-то в горизонте, не позволяя увидеть конец коридора. Но в самом его начале я вижу сияющий облик подкрепления. У меня нет варианта, как не идти к нему. Семенить лапками в надежде достать его, получить свое награждение и быть умницей для наблюдателей.       Нет.       - Антилопа, загнанная в угол,- раздается тихий, издевающийся голос миссис Скотт где-то в пространстве, и я не успеваю уловить его источник. Он кажется таким родным и необходимым сейчас, что не вызывает чувства страха.       Черт с два!       И я оставляю на полу дрожащий от ожидания телефон. А в голове- тишина.

***

      Обед, 14:15. Я сижу за столом своего кабинета, потягиваясь от спазма в спине. Мышцы болят от долгого сидения в позе креветки. Я провела за работой порядка шести часов, не делая перерывов. Только работа. Она помогает очищать голову, забыться и не думать ни о чем другом, а самое главное- о себе. Взгляд цепляется за камеру видеонаблюдения, вынуждая остановить скрип собственного позвоночника. Маленький электронный циклоп, установленный в самом углу кабинета на стыке двух книжных шкафов, пристально наблюдает за мной. Красная лампочка сообщает, что в отдел безопасности идет прямая трансляция всего происходящего в кабинете, и какой-то неопрятный, сальный охранник может следить за каждым моим движением. Можно ли это назвать вуайеризмом? От этой мысли становится неуютно, и я поднимаюсь, спрятавшись в «слепой» угол.       Камеры установили после нападения пациента на коллегу из отдела психотерапии. Кажется, у него начался психоз во время приема, в результате которого он выпрыгнул из окна, а врача уволили и лишили лицензии. Словно камера оправдает самозащиту от разъяренного пациента, который мечтает раскрошить твой череп. Закон в большинстве случаев на стороне последнего, и любая самооборона будет расценена не как единственный способ выжить. И сколько кабинетов в этом университете? Сто? Двести? Контролирование персонала под предлогом мнимой безопасности.       - Работай, негр, солнце еще высоко!- произношу я вслух. Даже если бы камера записывала звук, мне было бы абсолютно все равно. Пусть найдут еще одну дурочку, положившую свою жизнь на карьеру.       Взгляд снова упирается в часы. В это время Давид обычно стоял в моем кабинете, напоминая, что каждое живое существо нуждается в пище, и я не исключение. Он бы шутил и делился новыми кейсами, спрашивая, по большому счету, советы, в которых не было необходимости. Но его нет. И впервые за долгое время я чувствую голод, но не физиологический, а эмоциональный. Мне не хватает игриво-насмешливого тона, нелепых шуток, разговоров ни о чем и просто живого человека рядом. Но стыд и жалость, пульсирующая на моем бедре, не позволяют мне пойти к нему и объясниться. Только вот что объяснять?       Оторвавшись от собственных мыслей, я сажусь в кожаное кресло. Материал сиденья кажется слишком холодным, свет, падающий на лицо, режет глаза, запах остывшего кофе скручивает живот, и во рту неприятная горечь, не отпускающая с самого утра. Стараясь не обращать внимания на паршивое самочувствие, я ставлю под ноги прямоугольную картонную коробку, полную маленьких флешек с записями сеансов Дэнни Скотта. На белоснежных USB-носителях аккуратным почерком выведены даты приемов. Перебирая пальцами, я отбрасываю в сторону первые три приема, которые были достаточно подробно описаны в амбулаторной карте. Найдя следующий, я вставляю его в ноутбук и надеваю наушники. Голова устало откидывается на спинку кресла, и я чувствую, как мышцы напрягаются от собственного голоса в динамике маленьких проводников в прошлое. Потом голос Дэнни- логически построенная речь, интонация абсолютно спокойная, можно сказать даже теплая, но почему-то живот скручивается.       Да у меня чертов КПТСР.       Глаза закрываются, и все внимание концентрируется на диалоге:       - Итак… Дэнни, как ваше самочувствие?- в записи голос звучит чуть самодовольно, с оттенком удовлетворения: слышно, что динамика состояния радует меня.       - Всё отлично.       - Ну же! Расскажите поподробнее.       - Нууу… - пауза, в ней слышится смущение и робкая радость.- Я встретился с друзьями впервые за несколько лет. Иногда казалось, что они шепчутся за моей спиной, осуждая за болезнь. Но я этого не слышал. Старался концентрироваться на моменте… Ну сами знаете, «живи здесь и сейчас». Хотя, док, вам точно это не знакомо. - В динамиках раздаётся короткий смешок.       - Да у вас хорошее настроение, мистер Скотт.- В моем голосе тепло.- Доля правды в ваших словах есть, но мы сейчас о другом. Как часто вы выходите из дома?       - В последнее время довольно часто. Часто для шизофреника, не для обычного человека…- запинка и слышно, как он выдыхает в сторону микрофона.- Я ходил в магазин.       - Неплохо.       - А ещё прогуливался пару раз поздно вечером. Старался избегать тёмных переулков. В парке возле дома каждые тридцать метров фонарь. Так что спасибо мэру города- глаза не смотрят в затылок.       - Вы меня радуете. Но что насчёт голосов?       - Ооо… - длинная пауза, потом шелест бумаг на фоне.- Знаете… они говорят. Беспрестанно. Но! Я уже не слышу, что именно. Это как бубнение старой тётушки, причитающей о своей молодости.       - Они приказывали что-то?- в голосе сквозит недоверие, даже лёгкое подозрение.       - Нет!- слишком резко и уверенно.       - Давайте будем честны друг с другом. Они запрещают вам говорить об этом?       - Мисс Одри, их не было и нет,- голос звучит ровно.       - Хорошо. Я вам поверю. Но если что-то изменится, то вы всегда можете прийти ко мне, и мы их подкорректируем. Договорились?       - Знаете, что меня беспокоит?- он резко меняет тему.- Это волчий аппетит после ночной таблетки последние несколько дней. Казалось бы, она должна помогать уснуть, но я ем. От этого, если вы не заметили, я набрал в весе. Это побочка клозапина?- речь ускоряется,- Мистер Лангуст сказал, что препараты, которые вы назначили, могут вызывать такой эффект. Даже мама уже говорит, что будет запирать холодильник от меня.       Потом снова слышен шелест бумаги, и пауза кажется нарочито длинной.       - Напомните, как давно мы с вами сдавали анализы?       Стоп. Что он сказал?       Электрический ток бьёт по нервным окончаниям, словно я проглотила шаровую молнию, разорвавшуюся внутри меня. Я моментально вскакиваю с кресла, роняя ноутбук, лежавший на моих коленях. Глухой стук сопровождается треском хлипкой конструкции. Провод от наушников натягивается, они выскальзывают из ушных раковин, и с таким же треском ударяются о паркет. С губ срываются ругательства. Я быстро поднимаю компьютер с гарнитурой и ставлю их на стол. Ритмичные удары сердца отдают в уши, вызывая спазматическую боль затылка, словно кто-то старается снять скальп с моей головы. Но внутреннее недоумение, смешавшееся с тревогой, требует прослушать запись ещё раз. Дрожащие пальцы левой руки вытаскивают провод наушников, а правая судорожно нажимает на стрелку «назад». Обрывки фраз сотрясают воздух немого кабинета. Я останавливаю диалог на интересующем меня отрывке и задерживаю дыхание, вслушиваясь в каждое сказанное Дэнниэлем слово.       - Это волчий аппетит после ночной таблетки последние несколько дней. Казалось бы, она должна помогать уснуть, но я ем. От этого, если вы не заметили, я набрал в весе. Это побочка клозапина? Мистер Лангуст сказал, что препараты, которые вы назначили, могут вызывать такой эффект. Даже мама уже говорит, что будет запирать холодильник от меня.       Нет, мне не послышалось. Младший Скотт говорит о профессоре Лангусте! Откуда он его знает? Профессор сам говорил, что лично не знаком с ним! Что это за игры, еб твою мать!?       Кровь отхлынула от лица, делая его мертвенно-белым, почти серым. Виски запульсировали. Челюсть свело в спазме, а глаза расширились. Всё внутри сжалось в области солнечного сплетения, в попытках сдержать неконтролируемую, всепоглощающую ярость.       Прежде чем я успеваю обдумать план действий или то, что выплесну в лицо профессору, тело разворачивается в сторону двери кабинета. Оно не колеблется. Оно требует объяснений. Я быстрым шагом пересекаю кабинет. Со всей яростью дёргаю дверь и врезаюсь в Давида. Мы замираем в дверном проёме, и расстояние между нами сокращается до неловкой тесноты. Он пытается скрыть свою обиду за лёгкой улыбкой, но серая пелена обволакивает радужку, отбрасывая тень чего-то слишком откровенного, чтобы высказать. Я уловила это сразу и невольно задержала дыхание, ощущая испепеляющий жар его тела, почти касавшегося моей кожи. Чувство облегчения смешивается с досадой и парадоксальным чувством вины. Если первые два я могу понять и оправдать, то при чём здесь чувство вины? Мы знакомые, приятели, коллеги, друзья, но ничего более. Все его попытки сблизиться были ничем иным, как ребячеством. Или только я так считала? Я никогда не думала, каково быть в его объятиях, держать его за руку или что-то более...       Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова не могут найти выход. И что я вообще должна сказать? А должна ли я ему вообще что-то? С каждой секундой вопросов становится больше, чем ответов, и я уже не в силах самостоятельно разобрать этот клубок.       Безумие какое-то...       - Давид… — неуверенно срывается с моих губ, и он улавливает это с хищной внимательностью.       Он делает шаг вперёд, вынуждая меня ретироваться обратно в кабинет, и я чуть не спотыкаюсь о край ковра, закрывающего почти весь пол. Его горячая рука хватает моё запястье, и я машинально отдёргиваю её. На его лице отражается обида, но он пытается это скрыть, опустив глаза в пол. Они изучают рисунок ковра. Тишина между нами становится неуютной, и он наконец подаёт голос:       - Я на счет ужина с ребятами. Микаэль с Рафаилом не смогут, какие-то семейные дела. Поэтому мы решили перенести его на завтра- последний рабочий день на этой недели,- его голос звучит слишком натянуто и неестественно.       - Хорошо,- мой голос вторит ему, и от этого неловкость ощущается с новой силой. Тишина снова заполняет кабинет, но никто из нас не пытается покинуть помещения.       - Одри,- по его лицу прошла волна эмоций.- Я всё понимаю… вся эта ситуация, твоя усталость, возвращение этого слащавого ублюдка с идеальной выправкой,- с лёгкой улыбкой говорит он.- Но не надо закрываться от меня.       - Я не закрываюсь,- но я не успеваю закончить, как он перебивает меня.       - Подожди,- его взгляд проходит сквозь меня, будто обдумывая, говорить или нет; секунда- и в них решимость: - Я знаю свою репутацию. Я не святой, не Рут и уж точно не Лангуст. На фоне Малека я, возможно, кажусь шутом. Но я могу быть полезным… хотя бы для тебя. Я хочу быть рядом, когда тебе плохо, да и когда хорошо.       В груди стало тесно. За слишком лёгкими словами было то, чего я боялась: признание, откровение, что-то настоящее. А самое ужасное, что я не знаю, что с этим делать. Принять? Уму непостижимо- я и Давид не коллеги, не друзья, не приятели, а пара? Он ошибается и всегда ошибался. Не он меня не достоин, а я его. Я всегда приношу боль, она является моим верным спутником...А что если и "да"? Я бы могла построить нормальные отношения с хорошим парнем, который не будет манипулировать мной, причинять мне боль, а самое главное, что он будет любить меня. Почему я не могу подарить себе шанс на обычную жизнь?       - Давид… я обижу тебя, если скажу, что не сейчас?- тихо спрашиваю я.- Мне нужно срочно к Лангусту.       - То есть обидишь, но с уважительной причиной,- на его лице мелькнула короткая тень, тут же спрятанная за насмешливой улыбкой.       - Я серьёзно.       - Ладно,- он развёл руками,- не буду мешать святому делу. Но вечером… мы ведь вернёмся к этому диалогу?       - К твоему монологу,- поправила я.       - Пусть так. - В его глазах на миг мелькнула ревнивая колкость, но голос остался лёгким.- Иначе мне придётся драться с Синнером хотя бы за право стоять рядом с тобой.       Я даже не знала, как на это реагировать. Смех? Протест? Удивление? Всё разом.       - Посмотрим, Давид,- выдохнула я и, почти спотыкаясь, двинулась дальше.       - Без проблем, ягнёнок,- он отступил в сторону, пропуская меня.

***

      Плотные шторы закрывают окна, и из-за их кровавого цвета кабинет приобретает оттенки багрового заката. Массивный письменный стол из тёмного дерева заставлен книгами, которые идеально по размеру подходят друг к другу. Стены, как и в доме, обставлены книжными шкафами- за исключением той, что стоит за креслом с бархатной обивкой насыщенного гранатового цвета. На ней, как на груди военного, висят награды за исключительные заслуги в науке. В углу красуется мягкий диван с кофейным столиком цвета спелой малины. Создаваемая интимная атмосфера физически давит на меня, и я впервые чувствую себя не уютно в кабинете профессора. Идея войти без стука, когда-то казавшаяся естественной, теперь выглядит дерзкой и не уместной. Словно я потеряла эту привилегию в ту самую минуту, когда усомнилась в честности Лангуста по отношению ко мне. Но факт остается фактом: он общался с моим пациентом- и умолчал об этом.       - Ты так и будешь молчать или уже расскажешь что привело тебя ко мне? - лениво произнес он.- Выглядишь так, будто сбежала из палаты номер шесть.       Щеки вспыхнули. Резкая растерянность и мысли о прерванном признании Давида до сих пор возвращают меня собственный кабинет, где он ждет ответа, а я трусливо сбегаю. Это лишает возможности полноценно сконцентрироваться и я стою пристыжено возле двери кабинета.       - Одри?- он поднимает глаза, сканируя меня. От этого взгляда становится неуютно до тошноты.       - Добрый день, профессор.       - Ave, Одри.- бесстрастно кивнул он и вернулся к бумагам.- Завтра Синнер войдёт в дело официально. Вопрос времени. Вы успели разобраться с документацией? Я думал, что мы встретимся немного позже.       Образ Лангуста привычен до боли: безупречная укладка, очки в золотой оправе, тонко подстриженные усы, костюм-тройка глубокого тёмно-коричневого цвета, в тон галстук, и белоснежная рубашка. Идеальный профессор. Разве он может обмануть?       - Ну? - он не поднимает головы.       Я решаю оставить его вопросы без ответа и делаю шаг вперёд, чувствуя, как каблуки гулко отзываются в пустоте кабинета. Его рука указывает на кресло, но тело отказывается повиноваться. Если я сяду- превращусь в обвиняемую, в жертву, в ту, что оправдывается. А мне нужно стоять. Только стоя я не сломаюсь.       - Спасибо, откажусь, - мой голос звучит холоднее, чем я планировала. - Профессор, я только что переслушивала записи с приёмов Скотта. И знаете, что услышала?       - Позволю предположить, - голос звучит лениво, почти насмешливо, - что это то, чего ты не помнишь.       - Там сказано, что вы консультировали его! - слова вырываются слишком резко. - Вы мне солгали. Почему?       - Потому что я этого не делал,- он, наконец, поднимает голову.- Или, возможно, мы пересеклись в коридоре. Две-три фразы ещё не консультация, Одри.       - Вы врёте! Он сказал, что вы объяснили ему побочные действия клозапина!       - Прекрати истерику.- Листы с историей болезни с глухим шелестом оседают на стол. Его взгляд впивается в меня так, что хочется отступить назад.- Я допускаю, что мог ответить на его вопрос. Пациенты подходят ко мне как к заведующему- я даю короткие справки. Но консультации в профессиональном понимании? Нет.       Его презрение оседает на коже тонкой пеленой, и что-то внутри меня сжимается в комок. Его тон резкий, но без единой эмоции. Каждое слово будто ввинчивает меня в пол, лишая возможности пошевелиться. Неужели моя паранойя дошла до того, что я готова обвинять собственного наставника в подлоге? Человека, который буквально вырастил меня- как специалиста, как личность. Вот так я плачу ему за это- недоверием? Кровь бросается к лицу, затылок покрывается мурашками, ладони становятся влажными и непослушными. Чтобы скрыть это, я прячу руки в карманы. Его взгляд прожигает до боли, и я упрямо фиксируюсь на книжном шкафу.       Один, два, три, четыре, пять…       - Одри, присядь, пожалуйста,- его голос становится мягче, но почему-то хочется съёжиться.- Как ты себя чувствуешь?       С усилием отрываю каблуки от пола и сажусь на край кресла. Я натянута как струна. В теле-готовность к бегству, в душе- чувство, будто я провинившийся ребёнок.       - Извините,- слова срываются почти шёпотом.- Вся эта ситуация… делает из меня параноика. Но всё в порядке,- пытаюсь улыбнуться, и от этого самой становится неловко.- Мне просто безумно стыдно перед вами.       - Ты снова не спишь?- его взгляд медленно скользит по моему лицу, отмечая каждую тень, каждый след усталости.       - Всё в порядке, правда,- торопливо отвечаю я.       - Врать нехорошо. Особенно мне.- Он улыбается, обнажая белоснежные зубы.- Знаешь ли ты притчу о двух мешках?       Я поднимаю глаза. Он смотрит поверх очков, прищуром учителя, проверяющего внимательность ученика.       - У каждого человека,- продолжает он,- есть два мешка. Один спереди, другой сзади. В первом мы носим чужие пороки, во втором собственные.              - Я вас не понимаю, профессор,- выдыхаю устало, чувствуя, как смысл сказанного ускользает.       - Часто самая тяжёлая ложь- это ложь самому себе.       Я криво усмехаюсь.       - А мне показалось, что эта притча… о другом. О том, что мы видим всё вокруг, кроме себя.       - Вот именно,- подхватывает он, и в голосе проскальзывает довольство.- Притча потому и притча, что каждый читает её по-своему. Смысл один, а отражение зависит от когнитивных искажений каждого индивидуума. Парадоксальная вещь, не правда ли?       - Гхм,- выдыхаю я, не находя слов.              - У тебя вид измождённого человека. Единственное, что у тебя есть- это ты сама. Береги себя, дорогая.       - Я правда в порядке. Просто хочу успеть изучить всё, освежить в памяти, чтобы быть готовой к суду.       - К этому невозможно быть готовой. Когда я сказал тебе «подготовиться», я имел в виду просмотреть дневники и историю болезни. Возможно, послушать несколько сеансов- если останется время. А не доводить себя до нервного срыва… или что это сейчас было?- Он откинулся в кресле, сощурившись.- Мой тебе совет- успокоиться и заняться собой.              - Но профессор…              - С завтрашнего дня у тебя выходные. До конца недели. Чтобы я тебя не видел в корпусе в эти дни. Ты меня поняла? Выдохни. Тебе разрешили выезд, готовься к конференции. Съездишь, развеешься.       - Разрешили выезд?- шёпотом повторяю я.       - Да. Я с утра покумекал с Малеком,- он подмигивает.- Никто не запрещает тебе лететь. Тем более надо представить нашу последнюю работу.       - Тогда мне нужно подготовиться… - растерянно произношу я.       - Домой. Живо.       - Нет! - вырывается слишком резко.       - Это не обсуждается,- его голос всё ещё мягок, но в нём проступает сталь.- Вот станешь когда-нибудь таким же видным человеком, как я, с табличкой на двери, тогда и перечь. А пока, как говорится: "Roma locuta, causa finita".       - Но профессор!.. - моё тело само подаётся вперёд. Сердце бьётся как пойманная птица, с силой ударяясь о решётку.       - Я даю тебе паузу, Одри. Не отстраняю от работы и не отправляю в отпуск. Просто перерыв. К тому же на носу важная конференция.       - Мне он не нужен!       - Ещё одно возражение- и я запру тебя в одном кабинете с Давидом и Синнером. Скажу честно, удовольствие сомнительное, но весьма воспитательное. Сегодня, между прочим, наблюдал.       Он снимает очки, протирает их о подол пиджака и, будто подводя черту, произносит спокойно, но с ледяным нажимом:       - До свидания, Одри.