VII. Medice, cura te ipsum.

      Пересекая череду столов, за которыми сотрудники большинства отделений перекидываются фразами, жуя очередную порцию еды, отправленную в рот, я вышла в коридор. И снова секундная мысль- вернуться или, еще лучше, подойти к этой паре, выбить их из равновесия, завести совершенно не нужный разговор, дотронуться до его плеча и одарить Малека томным взглядом, упиваясь желчью рыжеволосой секретарши,- вызвала нервный смешок. Несколько людей в белых халатах одарили меня недоумевающим взглядом, будто я поменялась местами с Кейтелин, и это меня должна ждать новая порция галоперидола, а не свежесваренного кофе. Осуждение в их глазах вызвало новую волну нарастающего срыва и я, ускорив шаг, направилась к лестнице.       Поднявшись на свой этаж, я, без промедления, вошла в кабинет и закрыла дверь на ключ, позволяя этой клетке удержать меня от необдуманных решений, за которые позже придётся нести ответственность и краснеть перед коллегами. Грудь медленно поднялась и опустилась. Дойдя до стола, я вцепилась руками в его край. Тело подалось вперед, будто под грузом невидимой тяжести, а голова упала вниз, больше не в силах выносить вес мыслей. В сознание, одним за другим, вспыхнули события прошедших двух недель: роковое сообщение Лангуста; разочарованно- тревожное лицо профессора у моего дома; мое бледное, почти песочного оттенка, лицо в отражении грязных окон полицейского участка; встревоженный взгляд Давида на следующий день; осуждающие глаза коллег; пропущенные звонки от матери; обеспокоенный, чрезмерно эмоциональный, голос Рут в динамике телефона; окровавленная миссис Скотт возле моей кровати; испуганный парень за окном…И Малек, вернувшейся в мою жизнь, чтобы оставить свежие рубцы на старых ранах. Он словно дирижёр в этой какофонии образов, звуков, голосов. С ленивой улыбкой на губах он вальяжным жестом взмахивает баттутой и за ее взлетом, поднимаются новые образы. Они въедаются в сознание, как волки, обхватившие безмятежного, уже смерившегося со своей судьбой агнца. Отравленный мозг, уже не может сопротивляться, он медленно опускается на дно. Мысли дробятся на осколки, превращаясь в обрывки фраз, которые кто-то будто шепчет прямо в голове. Кажется, что это думаю вовсе не я, а кто-то другой. Чужой голос, неустанно бродит по задворкам сознания, ища для себя место. Руки задрожали и по столу пошла мелкая вибрация. Зубы стиснулись. Холодная, четкая, оформленная мысль проникла в голову и зацепившись за извилины, начала раздражать их, словно инородное тело, которое организм пытается отторгнуть.       Ты сама во всем виновата. Ты этого заслужила.       Холодная капля, осторожно разбилась об руку, стекая по пальцам прямо на столешницу. А вместе с ней чувство жалости. Разъедающая, всепоглощающая жалость, которой люди так охотно упиваются в минуты слабости. За ней тянулась беспомощность. Чувство, которое всегда ведет к покорности, к разрушению собственной воли…к потере самой себя…       Слабость, беспомощность и покорность всегда пахнут кровью.              Нет.       Зубы стиснулись с такой силой, что скрежет ударил по ушным раковинам, вызывая мурашки отвращения. Резко оторвавшись от стола, я со всей силой смахнула лежащие передо мной предметы. Грязная, с остатками почти допитого кофе, кружка с глухим звоном ударилась о книжный шкаф и покатилась обратно, замерев у ножек стола.          Черта с два, я позволю тебе так сдаться.          Я выпрямилась, смахивая влагу с лица и делая судорожный вдох. Разум понемногу возвращался, беря контроль над телом. Дыхание выравнивалось, сердцебиение становилось размеренным, челюсть расслабилась, оставляя тянущую боль в области суставов. Дрожащие руки автоматически начали поправлять прическу, подняли кружку и с глухим стуком поставили ее на стол. За этим стуком раздался другой, доносившийся снаружи. Ручка двери нервно дернулась.       - Одри, открой,- требовательный, почти раздраженный голос Давида, раздался за дверью.       Вместо ответа, я обогнула стол, опустилась в кресло и притянула бумаги к себе:        - Я работаю, Давид. Не отвлекай, пожалуйста, - стараясь вернуть голосу спокойствие, будто ничего не произошло. - Давай позже? Скажем…За ужином?       За моим предложением не последовало ответа. Только звенящая тишина, а после- тихие, удаляющиеся шаги. Его молчание громче любых слов. Вспышка вины ударила в солнечное сплетения, выбив оставшиеся силы. С моей стороны не красиво, даже не правильно соглашаться на ужин сейчас, после всей сцены разыгравшейся в столовой. Я снова пытаюсь заполнить им пустоту. Залатать свое одиночество человеком, который этого не заслуживает. Но догонять его, извиняться перед ним- выше моих сил. Еще одно унижение, еще один проигрыш…             Я сделала еще пару глубоких вздохов и посмотрела на бумаги. Минутная истерика расчистила пространство в голове, оставив после себя лишь место для работы.        Я снова прошлась по всем ключевым моментам. Бумаги зашуршали под пальцами. Страницы переворачивались одна за другой, прерываясь только на очередную заметку или переписывание еще одного абзаца. Бесконечный поток букв, слов, предложений, цифр незаметно растворил время. В какой-то момент текст медленно стал расплываться перед глазами. Строчки сплетались в одну большую волну, слипались в ком, а потом и вовсе начали пропадать. Мысли увязали где-то в середине предложений, вынуждая возвращаться к прочитанному. Я не заметила, как тело переместилось в кресло и медленно растворялось в его форме. Плечи поникли, рука замирала, медленно перелистывая страницы. Сознание не выключалось, а дрейфовало. А потом кто-то выключил свет в голове, и последнее, что я услышала,- это был мягкий скрип кресла. Затем- полная темнота и тишина.            

***

      Я проснулась от легкого толчка, ощущая, как шея и плечи затекли от неудобной позы. Тяжело вздохнув, я провела рукой по лицу и, приложив немалые усилия, смогла разогнуться в кресле. Тянущая боль пронзила поясницу, казалось, что позвоночник окаменел в S-образном положении. Потянувшись, я осмотрелась. За окном стояла глухая, вязкая тьма. Тучи плотно закрывали небо, позволяя пробиться лунному свету лишь на мгновения. Кампус был мертв- больше не было голосов, шуршания листвы под ногами, вечно галдящих студентов. Двор заполнило размеренное жужжание фонарей, бросающих тусклые пятна на мокрый асфальт. Я приоткрыла окно, и в кабинет проник его запах вместе с ароматом сырой земли. Наслаждаясь атмосферой, я задержала взгляд за окном и после обвела кабинет. Внутри стояла почти осязаемая тишина. Стены словно исчезли во мраке, делая пространство длиннее и шире. Я потянулась к настольной лампе- тусклый свет очертил стол, шкафы и раму картины. Что-то внутри сжалось, не позволяя взглянуть на нее. Затем щелчок торшера- и желтое, искусственное тепло пронзило оставшуюся тьму, оживляя кабинет.             Слипшиеся у лица волосы и тяжелые, не до конца раскрывшиеся глаза, напомнили о только что прерванном сне. Я прошла в глубь кабине, к умывальнику, и окатила лицо холодной водой. Резкий спазм мышц дал четкий и короткий разряд мозгу, и информация по афферентным путям побежала прямо в ретикулярную формацию и гипоталамус. Мозговой туман начал рассеиваться, а внутреннее напряжение постепенно подступать к затворкам. Я посмотрела в зеркало, весящее напротив меня. В отражении была все еще уставшая, но уже неизмождённая девушка. Черты лица мгновенно вернули себе четкость, но глаза… Они пугающе выделялись на фоне осунувшегося лица, будто на меня смотрит сейчас не Одри Кросс, а Эмили, ждущая своего избранника в вечной клятве. Дрожащие пальцы коснулись лица, и взгляд мгновенно уцепился за них. Тремор усилился в разы, напоминая о собственной уязвимости и неполноценности.        Твою мать, препараты...Где они?       Я обернулась на часы, которые показали половину десятого. Скорее всего, я снова осталась последним сотрудником, неспособным распрощаться со своим рабочим местом. Я быстрым шагом сократила расстояние до стола с полным намерением собрать свои вещи и уйти домой. Но взгляд уцепился за график приема Дэнниэля Скотта. Что-то в нем было не так…Что-то не сходилось. Тревога сжалась внутри, подталкивая, чтобы я пересмотрела все еще раз. Кажется, что какая-то деталь ускользает от внутреннего взора, но мозг отказывался от новой порции информации.       Я села и подтянула материал ближе. В жёлтоватом свете лампы страницы показались выцветшими, сухими и старыми. Тени ложились резко, под странным углом, придавая буквам причудливые очертания. Я машинально начала сверять даты с журналом посещений. Числа. Инициалы. Пометки: «отказ от ответа», «вспышка тревожности», «фиксированная поза». Всё казалось на месте, но ощущение неуловимого несоответствия не уходило.       Этого не может быть. Наверно, я не обратила внимания…       Пальцы забарабанили по столу, отчеканивая монотонный ритм. Мозг неохотно запустился, доставая откуда-то из глубины воспоминания о наших многочисленным встречах с Дэнни.       И в этот момент- стук в дверь.       Давид? Неужели он ждал все это время, когда я подам признаки жизни?       Я резко выпрямилась, пригладила что осталось от укладки, поправила блузку, подошла к двери и повернула ключ:         - Я думала, что все уже ушли. Давид…                    Сердце, которое мгновение назад стучало в размеренном ходе, снова споткнулось о ритм. Рука окаменела на дверной ручку, словно слилась с ней. Ресницы дрогнули вместе с волосами на предплечье, словно я- кошка, готовящаяся к нападению. Я замерла на слишком длинную секунду, и он понял ее не случайность. Укор слабости сразу дал о себе знать, вдохнув в жизнь еще не пробудившимся чувствам.        - Смею тебя огорчить, - тягучий, бархатный голос, с примесью ленивой насмешки. Казалось, что он смакует эффект, который он произвел своим появлением. Кончики его губ дрогнули в полуухмылке. Взгляд медленно скользнул по кабинету. - Не Давид, - протянул Малек почти лениво, и в голосе прозвучал оттенок издевки. Он посмотрел на меня и в отражении его бесцветных, холодных глаз, я уловила свое испуганное лицо.          - А ты все также предпочитаешь работать допоздна. И, разумеется, в одиночку. Полумрак, закрытая дверь, кабинет, пахнущий старой бумагой и кофе... Ты когда-нибудь меняешь антураж, Одри? Или привязалась к этому мракобесию окончательно?         Что?         Я моргнула. Его слова прозвучали как реплика старой пьесы, которую я слышала каждый раз по-новому. Не дождавшись приглашения, он вошел в кабинет, оставляя после себя терпкий и холодный шлейф тлеющего табака со смолой. Запах мгновенно прорезал нос и осел в горле.       Малек прошел в глубь кабинета, не торопясь, с той самой вальяжностью, которая была присуще только ему- элегантность или издевка? Выбор, как всегда, он оставил за наблюдающим. Металлические глаза медленно сканировали пространство, будто он пришел не ко мне, а к месту, которое когда-то принадлежало ему.         - Не думала, что кто-то еще остался, - выдохнула я, почти шепотом.          - Это ты уже сказала, - отозвался он, не оборачиваясь. Но затем задержался на пару секунд, чуть повернув голову- ровно настолько, чтобы считать мои эмоции и положение моего тела. В глазах отразилась тень то ли заинтересованности, то ли скуки, то ли отложенного решения. Он повернулся и сел в кресло для посетителей, чуть свалившись назад. Руки сцепились в замок возле солнечного сплетения. Глаза потухли, устремившись куда-то в пустоту, словно он потерял ко мне всякий интерес, и я была лишней в этой комнате.          Я закрыла за ним дверь и тихой, почти настороженной походкой вернулась к столу. Медленно опустилась в кресло, раскрыв снова бумаги, делая вид что читаю. Но внутренняя дрожь не позволила сосредоточиться на чем-либо, кроме его профиля.       Свет от настольной лампы разрезал его лицо на две четкие половины. Освещенная часть выглядит человечней, даже уставшей. Редкие, практически незаметные седые волосы блестели у виска. Ровный, ставший еще острее, нос. Густые черные брови и длинные, черные, прямые ресницы- почти детские, невинные. Почти белый, ясный глаз, а под ним слабая синева, словно он не спал несколько суток. И бледные, расслабленные губы. Но стоило сместиться чуть в сторону и перед взором открывалась его темная сторона. Она выглядит моложе, без признаков усталости, но было в ней что-то неестественно пугающее, словно ты смотришь на покойника тщательно отреставрированного танатопрактиком. И в этой неестественной красоте сверкал только грязно-серый глаз, вобравший в себя немного темноты. Кажется, что он сам позволял выбрать с кем тебе дальше разговаривать- с живым или с тем, кто вернулся. Все остальное как всегда безупречно: аккуратно уложенные назад волосы, темно-синий костюм-тройка. Идеально отутюженная белоснежная рубашка проступала под жилетом, а бордовый галстук, чуть ослабленный у воротника, выдавал лёгкую усталость. Галстук напоминал Маисовый полоз, который был формально безопасным. Он не изменился или изменился настолько, что стал пугающе прежним.       - А тебе, значит, никто не напомнил о приличиях? - протянул он лениво, не глядя на меня. - Сначала взгляд. Потом- вежливая улыбка. И только потом- разглядывание собеседника, как витринного экспоната.… Даже если очень соскучилась.       На секунду я растерялась, но быстро собралась.       - Что ты здесь забыл, Синнер? - в голосе все-таки промелькнула непрошенная настороженность.        - Синнер…- рассеянно повторил он, будто эта фамилия вовсе не принадлежала ему, а была чем-то чужим, инородным. Он медленно поднялся и подошел к шкафу. Взял одну из книг за корешок, провёл по обложке пальцем, будто стряхивая пыль, которой не было.       - Одри, что ты читала в последний раз? Я не про не отчёты или диагнозы, - он стоял ко мне спиной, но я чувствовала как он улыбнулся, упиваясь своей прозорливостью. - Что-то… живое. Что-нибудь, что оставляет след в тебе, а не только в протоколе.       Он развернулся, подошел к столу и засунул руки в карманы. Со стороны его поза выглядела небрежной, но между строк в ней читалась абсолютная власть. Это вызвало прилив крови к сердцу, заставляя его ускорить ритм.  Его лицо выглядело скучающим, но глаза выдавали интерес. Не выдержав этого взгляда, я отвела глаза. Его такое на первый взгляд не естественно, лишенное повода присутствие в кабинете вызвало спазм в горле. Разум судорожно искал оправдание его  появлению, моего позволения снова ворваться в личное пространство.       - Если тебе действительно интересно,- я снова посмотрела него.- «Записки психиатра. История моей болезни» Виктора Кандинскиго – это из того, что на грани профессиональной и художественной литературы. Также Франсуаза Саган «Немного солнца в холодной воде»,- голос звучал спокойно, но что-то предательски пыталось его сорвать.        Ты его боишься или…Замолчи.       Он наклонил голову, и на губах появилась легкая тень ухмылки. С губ сорвался тихий, бархатный смех - медовый, чуть затянутый, с намёком на что-то очевидное только ему.       - Интересный выбор…-он обошел стол, приближаясь ко мне. Моя спина выпрямилась, а плечи раскрылись. Он сел на край стола. Его руки скрестились на груди, а лицо повернулось полностью в мою сторону. А мое тело автоматически развернулось к нему.       - О чем ты? – стараясь не смотреть на него, я вернулась к бумагам на столе, но эта близость рождала ощущение томительного, зловещего ожидания. Все в теле будто замерло, и лишь героическая гордость в сопровождении саркастической злости держали оборону.        Жалкая. Замолчи.       Он наклонился чуть ближе. Глаза сузились - не от напряжения, от чистого интереса. Лицо оставалось лениво-скучающим, но в голосе проступила тень узнаваемой интонации: та, что всегда предшествовала вскрытию личности.       - О том, что ты выбрала психиатра, сошедшего с ума, и женщину, утонувшую в депрессии.        Он сделал паузу и словно передумав продолжить говорить то, что намеривался, посмотрел прямо перед собой. И эта недосказанность вызвала новый прилив злости, словно я была ребенком, с которым не считались взрослые. Сердце забилось от заполняющего чувства раздражения, пытаясь сбросить чужую власть. Я проследила за его взглядом, который остановился на моих руках. Пальцы, лежащие на коленях, отстукивали ритм — будто пытались сыграть неузнаваемую мелодию.       - А знаешь, не будем об этом,- в голосе снова звучала издевка.- Скажи мне, Одри, что для тебя зло?        Я устало откинулась на кресло, принимая его игру.       - Зло? - мысли закружились, листая собственный справочник. - Смотря что ты имеешь введу под этим. Беду? Несчастье? - я встала, оказавшись перед ним. - А может ты имеешь в виду зло, как физический объект? Или как вид социальной нормы, которое противопоставляют добру? Морально-этическая оценка аспекта человеческой деятельности, где оправдание может быть лишь создание чего-то нового? А может зло как греховность? - с губ сорвался смешок, - Все, что не соответствует божественному порядку? А что, если это проявление свободы воли? Осознанный выбор идти против мироустройства? Или это, наоборот, отсутствие ответственности? – голос постепенно становился тверже, холоднее. Словно я наконец-то нащупала, где линяя обороны. Захотелось спровоцировать его. Вывести из равновесия, сбить корону. Прекратить быть жертвой в его руках и руках окружающих…Пойманной антилопой в его цепкой хватке. - Я не знаю, как ответить на этот вопрос тебе, Малек. - Я шагнула ближе, сократив дистанцию, между нами. Он уловил это и чуть поддался вперед, не разрывая зрительного контакта. Я почувствовала, как тишина между нами начала сгущаться. Руки затряслись, вынуждая завести их за спину. - Для меня зло не имеет физической оболочки, - прошептала я. Взгляд медленно скользнул по нему, возвращаясь к глазам с поволокой. - Ему нет определения. Его нельзя измерить или оценить. Он склонился ближе, не позволяя сменившейся позе увеличить дистанцию, а напротив сократить ее. В его голосе появилась мнимая серьезность:       - Я, к примеру, читал недавно, что зло - это отказ от Бога, от нравственных ценностей. Что это результат свободы, не ограниченной высшими принципами…Борьбы рационального и иррационального в человеке, - его дыхание коснулось моей щеки. Он опустил руки, упираясь пальцами в край стола. Казалось, что он хочет, чтобы я поверила мнимому равноправию. Мой позвоночник выпрямился как струна, а сердце забилось с новой силой. Разум усердно старался найти в его словах подводные камни и найдя уцепиться за них, не давая течению снести меня. - Только это привело к распаду личности. А распад, как ты знаешь, всегда предвестник трагедии. Он замолчал. Я физически почувствовала его голос, взгляд и самое страшное- его ожидание, которое пробудило желание. Где-то в голове загудела тревожная кнопка, заглушаемая ударами собственных чертей по ней. Они с ликующим визгом били по ней руками, ногами, вилами, лишь бы она замолчала. Губы приоткрылись, выпуская теплое дыхание. В туманных глазах появился блеск, взывающий к нему.        -  Я знаю только одно, - произнесла я, не узнавая собственный голос. Он был обволакивающим, густым, проникающим в самое нутро. - Зло не кричит, оно входит тихо и говорит, то, что ты хочешь услышать. - Концентрация на голосе почти отрезвляла. Почти. Его губы растянулись в медленной, словно ленивой улыбке, обнажая ровный ряд зубов. Он был похож на хищника, который наигрался со своей жертвой и готов закончить начатое. И сделает он это, только потому что может.        — Вот скажи…-его голос был низким, почти что хриплым. - Ты чувствуешь, как оно рядом?       Он склонил голову, а корпус подался еще немного вперед, оставляя опасную близость. Сердце пропустило удар, и, казалось, что свет от бьющейся в ужасе тревожной кнопки, вот-вот прорвется сквозь глазные яблоки и развеет этот сладких, душный туман. - Как оно дышит тебе в шею?       В голове закружился клубок мыслей. Он не уточнил что именно. Зло? Желание? Воспоминание? Я? Он? Рациональность слабо боролась с иррациональным желанием плюнуть на все и позволить омуту утащить меня на самое дно, где я окончательно разобьюсь. Близость Синнера прекрасна в своей запретности. Ты словно вкушаешь этот запретный плод, смакуя его сок, который стекает по твоим губам в низ по подбородку и неважное какое наказание на тебя сойдет потом – изгнание из Эдема или же сама смерть. И где-то пылает глупая надежда, что в этот раз все будет по-другому. А что, если все будет иначе? Нет, не будет. И черт знает где успела сформироваться мысль, которую срочно нужно было выбросить, позволить вытащить себя на берег.       - А ты?- спросила я, пытаясь взять контроль над ситуацией.- Ты ведь тоже чувствуешь, Малек? Не ври мне, может я тебя не знаю так хорошо как ты меня, но проклятые чувства тебе не чужды, - голос продолжал сохранять прежнюю интонацию,- Или ты думаешь, это только со мной?       Между нами повисла звенящая тишина. Она заполнило все пространство вокруг, проникая в самую глубь сознания. Вынуждая разочарованно капитулировать черченков. Его взгляд стал сосредоточенным.        - Что, Одри? - голос его стал ласковым, мягким. Он медленно выдохнул. - Хочешь, чтобы это оказалось настоящим? Чтобы хоть один человек не исчез? Не предал? Не отвернулся в нужный момент? Я думаю, - Он замолчал на мгновение, потом продолжил, медленно, лениво, будто проглатывая свои собственные слова.- Что ты слишком уверена в том, что понимаешь, с кем ты сейчас. Но ты ведь знаешь, Одри. Люди не всегда влюбляются в людей.- Он наклонил голову в другую сторону, словно разглядывая меня заново. - Иногда они влюбляются в свои травмы. Его слова прозвучали как пощечина. Я почувствовала, как кровь отлила от лица, а тревожная кнопка моментально прервала свой крик. Его лицо снова ничего не выражали, как днем. Глаза были стеклянными, словно он целенаправленно зашторил их, не позволяя прочитать его. Не говоря ни слова, я отстранилась и по телу прошлась волна пустоты. Словно до этого момента я ощущала себя целостной, но кто-то с особенной жестокостью вырвал половину меня. В голове была поразительная пустота, словно затишье перед бурей. Я сделала два шага к столу и подняла бумаги. Пальцы почувствовали шероховатость страниц, возвращая меня в реальность через тактильность. Глаза бесцельно гуляли по строчкам.       Малек первым прервал тишину:       -Что-нибудь нашла? - его голос звучал на удивление ровно, без какой либо тени. Как будто все что было до этого – не более чем ошибка. Я молчала, не зная как расценивать все что сейчас было, что он говорит сейчас, его самого. Но чувство гордости, не позволяло дать ему возможность взять вверх так легко. Мое молчание расцениться как слабость. Снова слабость.       - Возможно, - бесцветно ответила я, поднимая глаза.- В графике Скотта не хватает пары везитов.        Он помедлил с ответил, изучая мое лицо, после кивнув лениво сказал:       - Проверь даты и кто именно дежурил в этот день. У тебя уже изменился почерк?       - Что, прости?- челюсть сжалось, а руки вцепились в край бумаги, готовые разорвать ее на две части.- Тебе не кажется как минимум глупым заявляться ко мне, устраивать все это,- рука нервно обвела пространство,- а после уязвить меня фразой о травме…- голос почти срывался шипение. Злость и раздражаение заполнили все тело.       - Ты сама уязвилась…- перебил он меня, констатируя факт.        - Да пошел ты, Малек, со своей игрой, философией, со своей плешивой заботой. Какая тебе разница эссенсеальный это тремор, атаксия или хренов Паркинсон? – я гордо выставила руку перед своим лицом.- Не твоя больше забота и никогда не была,- рука опустилась резче чем планировала, звонко ударившись об стол. Я со всей силой сжала ее в кулак вместе с другой ладонь и облакатилась на стол.- Меня это достало. С этого момента ты не имеешь никакого права заходить ко мне. Мы встречаемся только в кабинете Лангуста и точка.        Он не ответил сразу. Вместо этого он медленно выпрямился, поправил пиджак. Выражение его лица не изменилось, только во взгляде, на долю секунды, что-то промелькнуло. Это было похоже на усталось или скуку, или то, что я не должна была заметить. Но оно быстро развеялось.  Он развернулся, подошел к двери и взялся за ручку. Пальцы задержались чуть дольше обычного.       - Есть нечто безусловно неприятное в моменте, когда отражение, к которому ты давно привык как к фону, вдруг поворачивает голову первым. Он открыл дверь и, прежде чем исчезнуть в тени коридора, добавил почти лениво:       - Иногда зло действительно говорит то, что ты хочешь услышать, - и чуть медлив, слоно думая стоит продолжать или нет, бросил- Особенно, если ты слушаешь не ушами. И дверь захлопнулась. Вместе с ней захлопнулись и всякие чувства, понимание и надежды. Боль заполнило все тело, словно надо мной физически измывались несколько дней.