Часть 3 - еще один из...

Самая странная пара — гриффиндорская всезнайка и бывший слизеринский принц — аппарировала прямо на порог дома №12 на площади Гриммо. Гермиона первой ступила на крыльцо и, по привычке, сразу же выставила палочку. Драко с лёгкой насмешкой наблюдал за её движениями, но промолчал. После нескольких шагов в сторону массивной двери ничего не произошло — ни звука, ни вспышки магии. Защитные чары, похоже, давно не обновлялись. — Ладно, — прошептала Гермиона и толкнула дверь плечом. Дверь заскрипела, как старый скелет, вытягиваясь из вековой дрёмы. Внутри их встретила тишина. Пыль висела в воздухе, как невидимая паутина, а затхлый запах вперемешку с чем-то сладко-гниловатым говорил о том, что дом давно не видел жизни. Кухня встретила их полумраком. Через грязные стёкла едва пробивался свет. Мебель была покрыта полотнами, с которых свисала пыль. Гермиона сняла одну из накидок, оголяя тёмное, потускневшее дерево. — Здесь… мрачно, — тихо произнёс Драко, оглядываясь. — Это дом Блэков. Он и должен быть мрачным, — отозвалась Гермиона. — Сюда почти никто не приходил с тех пор, как всё закончилось. — А домовик? — нахмурился Драко. — Поттер говорил, что он живёт тут. — Не совсем, — ответила она. — Кикимер теперь в основном прислуживает Гарри. Он бывает здесь только время от времени. Приходит убирать одну-единственную комнату — ту, что принадлежала Регулусу Блэку. Драко молча кивнул. Что-то в его лице дрогнуло — может, имя Регулуса вызвало воспоминания, а может, сама идея преданности домовика тому, кто был предателем крови, показалась ему слишком личной. — Гарри доверяет тебе. Разрешил тебе здесь остановится. Надеюсь, ты это ценишь, — добавила Гермиона с лёгкой ноткой недоверия, уже направляясь вглубь дома. — Ценю, — коротко ответил Драко и пошёл следом. Гермиона вздохнула, поправила волосы и, не дожидаясь ответа, повела Драко вверх по скрипучей лестнице. — Я покажу тебе второй этаж. Здесь, пожалуй, меньше всего... следов прошлого, — сказала она, бросив взгляд через плечо. На стенах по пути висели потускневшие портреты — большинство из них были пустыми, с выцветшими рамками, словно сами изображения сбежали от времени. — Там при входе завешен портрет, лучше не открывай его, она всегда орет, — пояснила она, заметив, как Драко зыркал на зановески. На втором этаже тишина была гуще. Гермиона открывала двери одну за другой — большинство комнат были пусты, в некоторых остались старые шкафы, книги, пыльные кресла, тяжёлые портьеры. — Эту можно освежить — здесь, кажется, всё сохранилось лучше, — сказала она, заходя в комнату с высокими окнами, выходящими на улицу. Свет пробивался сквозь пыль и освещал массивную кровать и письменный стол с резными ножками. Драко осмотрелся, молча прошёлся по комнате, коснулся полки с книгами. — Ты как будто уже знаешь, где что находится, — заметил он. — Я была здесь много раз с Орденом, а потом мы тут скрывались какое то время. Потом он опустел, и только Кикимер наведывался... ну, ты знаешь. — Регулус, — тихо сказал Драко, будто имя само сорвалось с языка. — Да. Он был другим. И я думаю, Кикимер до сих пор скорбит по нему. Это... трогательно, на самом деле, — ответила Гермиона уже мягче, чем раньше. Они помолчали. Тишина снова воцарилась в коридоре. Где-то за стеной скрипнул пол — вероятно, дом чувствовал, что в него вернулась жизнь. Драко смотрел, как Гермиона легкими взмахами палочки убирает пыль и чистит всё, что может отчищаться. Каждое её движение было точным, будто продуманным до мелочей. Она казалась такой миниатюрной, но на самом деле это он сильно вырос. Плечи стали шире, руки — крепче, взгляд — тяжелее. И всё же в её присутствии он чувствовал себя каким-то… неуклюжим. Он ловил каждый момент, чтобы разглядеть её получше. Как у неё взлетают кудри, когда она оборачивается. Как хмурится нос, если мебель не поддаётся чистящему заклинанию. Как невольно прикусывает губу, сосредотачиваясь. — Ты ведь можешь просто позвать домовика, — наконец произнёс он, хрипловато, стараясь, чтобы это прозвучало не слишком мягко. — Могу, — отозвалась она, не оборачиваясь, — но я не из тех, кто сваливает всю работу на других. Тем более Кикимер и так приходит сюда убирать комнату Регулуса. Я не хочу тревожить его по пустякам. Она повернулась к нему, и в её глазах мелькнула лёгкая улыбка. Не насмешливая — скорее, тёплая, уставшая, по-человечески простая. — Ах да, точно, как я забыл про твоё ГАВНО… — Эй, Г.О.В.Н.Э.!!! — возмутилась Гермиона, вскинув голову. — Почему каждый раз одно и то же?! Она возмущённо фыркнула, ноздри задрожали, как у рассерженного хомячка. Это было так нелепо и смешно, что Драко не выдержал и прыснул со смеху, прикрывая рот ладонью, но тут же согнулся в приступе хохота. Гермиона, закатив глаза, отвернулась. — Пошли. На кухне покопаемся, может, чай или кофе завалялись, — буркнула она, направляясь к лестнице. Малфой, всё ещё посмеиваясь, последовал за ней. Гермиона шла впереди — видно было, что обижена, но её злость уже не кипела, а скорее тихо тлела. Он уже почти пришёл в себя, когда они в полной тишине спустились на кухню. Драко, едва зайдя, лениво взмахнул палочкой, очищая два старых стула и стол. Затем уселся, небрежно закинув ноги на соседний стул. Внимание его тут же вернулось к Гермионе. Она копалась в шкафах, проверяя, что осталось после Ордена. Периодически встряхивала банки с какими-то сухими травами или рассматривала этикетки на коробках. Один раз даже резко закашлялась — пыльный взрыв из старого мешочка с чаем ударил в лицо. Драко скользнул взглядом по самой кухне. Помещение было вытянутое, с низким потолком и черными каменными стенами, будто впитавшими в себя всю тяжесть наследников Блэков. Медные кастрюли свисали с потолка, покрытые тусклым налётом. Вдоль стены стоял старый буфет, резной, но местами оббитый. Длинный обеденный стол в центре, явно рассчитанный на большое семейство, уже не блестел как раньше, но был всё ещё внушителен. Угол тёмного камина был завален старыми журналами и кривыми свечами, застывшими в подсвечниках. В воздухе витал запах сырости, лаванды и, почему-то, немного корицы. Может, кто-то когда-то часто готовил пироги. Драко вдруг осознал, как странно и одновременно уютно находиться здесь с ней. В этой пыльной, полуразрушенной кухне, без лишних слов, без масок. Гермиона немного дрогнула, когда за её спиной раздалось хриплое откашливание, а затем тихое, почти неуверенное: — Прости… Она застыла с полуоткрытым шкафчиком, в котором стояли ржавые жестянки с забытым временем содержимым. Медленно обернулась. — Что?! — выдохнула она, прищурившись. — В смысле… ээ… стоп, я немного не понимаю. За что… простить? Она будто не узнала его голос. Он прозвучал иначе — без насмешки, без надменности, как она привыкла. И это сбило её с толку. Её плечи чуть приподнялись, в глазах мелькнуло недоверие. Пальцы машинально теребили край рукава рубашки, как будто она пыталась найти в этой складке стабильность и опору. Сердце пропустило удар — не потому, что она злилась, а потому, что не знала, как реагировать. Она привыкла к Малфою, который язвит, язвит — и снова язвит. А не к такому… настоящему. Драко отвёл взгляд. Сел ровнее. Его ноги, всё ещё закинутые на соседний стул, опустились на пол. Он сцепил пальцы, сжал так, что костяшки побелели. В горле пересохло. Он и сам не знал, зачем сказал это. Но оно вырвалось — и теперь требовало продолжения. "Ну давай, Малфой. Ты же герой теперь, или кто ты там решил из себя строить?" — мысленно пробормотал он. Он чувствовал, как внутри всё будто застряло. Мысли бегали как бешеные совы, не давая собрать простое объяснение в кучу. Ему было чертовски сложно смотреть ей в глаза. Но ещё труднее — не сказать ничего. Он медленно вдохнул, собираясь с мыслями. — Я... ладно… — выдохнул он, и голос его звучал глухо, почти неуверенно. — Я всё лето проведенное в Ирландии, обдумывая своё прошлое и свои поступки. Он не знал, с чего начать. В голове будто ком из мыслей, чувств и воспоминаний, и каждый стоило бы выговорить. Но он выбрал самые простые, самые честные слова. — Я знаю, что мой мерзкий характер вряд ли изменится. Я… я не чудо какое-то. Но я честно решил, что буду стараться. — Он нервно хрустнул пальцами, сжал их и снова разжал, будто пытаясь вытряхнуть тревогу из собственных костей. — В моем списке людей, перед которыми я должен извиниться, ты была не первой… но судьба свела меня с тобой первой. Он встал со стула. Сделал пару шагов вперёд и остановился, теперь они стояли почти вплотную. Она так и не сдвинулась с места, замерла, как вкопанная. Он всматривался в её лицо, в эти янтарные глаза, в которых сейчас смешались удивление, тревога и что-то ещё… может быть, боль? — Прости меня, Гермиона Грейнджер, — тихо сказал он. — За всё. За слова, за жесты. За шрамы, которых, может, не видно, но которые я оставил. За то, как ты чувствовала себя в школе. За то, что я позволял себе шипеть “грязнокровка”, будто у меня было право. За то, что я смеялся, когда тебе было больно, и молчал, когда нужно было встать на твою сторону. Он сглотнул, но продолжил, несмотря на то, что голос слегка дрогнул: — За ту ночь в меноре. За то, что не смог… что не остановил ее. Я всё помню. Каждый взгляд, каждый крик. Я стоял и делал вид, что меня это не касается. Но это касалось. Это меня ломало. Тогда… и до сих пор. Он отвёл взгляд на секунду, но потом снова нашёл её глаза — такие тёплые, такие проникающие, такие честные. — Мне не нужно, чтобы ты простила меня прямо сейчас. Или вообще. Я просто… я должен был сказать это. Иначе я бы снова стал тем, кем был. А я… не хочу. Гермиона смотрела на него в полном шоке. Несколько секунд она просто молчала, будто не до конца верила в то, что слышит. Её глаза чуть расширились, а брови медленно поползли вверх. — Ты... — она моргнула, будто пытаясь сфокусироваться. — Ты точно Драко Малфой? В голосе слышалось не издёвка, а искреннее сомнение. Она даже чуть отступила назад, как будто опасаясь, что перед ней оборотень, зелье или какая-то сложная иллюзия. Её рука невольно скользнула к палочке — на всякий случай. — Это… — сказала она чуть тише, всё ещё с недоверием. — Просто… это… неожиданно. Очень. Она перевела взгляд на его лицо — упрямое, но усталое, с той самой светлой щетиной, которая придавала ему взрослый, даже уязвимый вид. Его глаза были не высокомерно прищурены, как раньше, а открыты, в них не было бравады — только честность и… раскаяние. Да, она видела это раскаяние тогда, в зале Визенгамота, когда он молчал, сжав зубы, и едва не содрогался от стыда за собственную фамилию. Но она не ожидала, что всё это — война, суд, последствия — изменили его настолько глубоко. До основания. Он стоял перед ней, как будто скинул маску, которую носил всю жизнь. И она впервые не знала, что сказать. Гермиона глубоко вдохнула, сжала кулаки и чуть приподняла подбородок. В ней проснулся тот самый гриффиндорский стержень, который не давал ей сломаться даже в самые трудные моменты. — Прости? — повторила она, и в голосе уже звучала не растерянность, а нарастающая ярость. — Ты хочешь, чтобы я тебя простила просто так? Она сделала шаг к нему, и он инстинктивно выпрямился, но не отступил. — Знаешь, Малфой… когда мне было тринадцать, я всю ночь проплакала в спальне. Гарри и Рон не знали, что делать. Они даже не понимали, насколько сильно ударили твои слова. "Грязнокровка", — процедила она с отвращением. — Это не просто обзывательство. Это клеймо. И ты был первым, кто его на мне оставил. Она говорила всё быстрее, её дыхание сбивалось, но она не могла остановиться. — Ты не знаешь, сколько раз я слышала это в коридорах. Сколько раз я держала лицо, делала вид, что не слышу. Сколько раз я смотрела в зеркало и спрашивала себя, за что. Я всегда была хорошей ученицей, старалась, спасала вас всех, в конце концов! — её голос дрожал от сдерживаемого гнева и боли. — Но каждый раз, слыша это слово, я снова чувствовала себя ничтожной. Потому что ты, твои друзья, вы делали всё, чтобы я так себя чувствовала! Она тяжело дышала, грудь вздымалась, глаза блестели от гнева. И всё же она не плакала. Она выговаривалась, изгоняла из себя накопившееся за годы. — Ты не представляешь, сколько это стоило мне сил. Сколько раз я заставляла себя не отвечать, не заплакать при всех. Потому что девочка-плакса была бы для тебя только очередным поводом для насмешек, не так ли? Она замолчала. Воздух был густым, почти осязаемым. Гермиона стояла, слегка дрожа, с горячими щеками, прерывистым дыханием, будто только что пробежала марафон. В этот момент она была невероятно красива — не в привычном смысле, а в своей искренней силе и уязвимости. Драко не отводил взгляд. Он выслушал всё. Не перебивая, не защищаясь. Просто стоял, словно принимал каждый удар её слов как заслуженное наказание. И что-то в его лице стало глубже, серьезнее. Он понимал. Или, по крайней мере, пытался. Гермиона немного успокоилась, но в голосе всё ещё звучал накал: — Я уже не та девочка, Малфой. Я пережила войну. Я видела, как умирают люди, как рушатся жизни, как исчезает надежда. Я стала сильнее… — она сглотнула. — Но почему-то именно ты вызываешь во мне ту самую необузданную, бессмысленную ярость. Как будто возвращаешь меня в те дни, когда я чувствовала себя ничтожеством. Она замолчала на пару секунд, сделала вдох и продолжила уже тише: — И всё же, я не ненавижу тебя. Наверное, давно уже не ненавижу. Обида есть, да. Но той ненависти, что жгла меня раньше, больше нет. Ты… изменился. И я это вижу. Она сама удивилась этим словам. Признать это вслух было почти страшно, но в то же время облегчение разлилось по груди. Будто тяжелая, годами носимая ноша начала таять. И в этот момент, совершенно неожиданно даже для себя самого, Драко резко шагнул вперёд и обнял её. Это не был деликатный жест. Это было нечто резкое, инстинктивное. Его руки сомкнулись вокруг неё, словно он боялся, что если замешкается — упустит что-то важное. Он вжался лицом в её плечо, и его голос дрожал: — Прости… прости меня… за всё. За слова, за взгляд, за молчание… за то, что я был таким придурком. Гермиона замерла от неожиданности, её сердце стучало где-то в горле. Этот Драко был совсем не тем, кем она его знала. Он шептал ей на ухо, не в силах остановиться. А она стояла в его объятиях, ошеломлённая. Они стояли так — обнявшись — и никто из них не знал, сколько прошло времени. Секунды? Минуты? Часы? В этом объятии исчезло всё: шум за окнами, тусклый свет на кухне, запах пыли и старого дерева. Время просто… перестало существовать. Было в этом что-то необъяснимое. Что-то такое, что нарушало логику и здравый смысл. Всё внутри говорило, что это неправильно. Но одновременно — это было так чертовски правильно, что ни один из них не мог отстраниться. Как будто их тела и души знали лучше — знали, что им нужно именно это. Гермиона постепенно начала чувствовать его сердце. Оно колотилось в бешеном ритме, неистово, с надрывом. А её собственное сердце, наоборот, словно сбавило темп, будто решило замереть, уступить место звуку его дыхания, услышать его тихий, почти неразборчивый шёпот у самого уха. Каждое слово в этом шепоте казалось слишком личным. Почти интимным. Он не говорил ничего откровенного, только тихие извинения, выдохи сожалений, бессвязные мысли, будто боялся отпустить хоть одну эмоцию. И она не могла отстраниться. Её руки дрожали, но не разрывали объятие. Его запах, его тепло, его раскаяние — всё это окутывало её с головой, словно заклинание. Это было больше, чем прикосновение. Глубже, чем слова. Резкий хлопок, раздавшийся в тишине, был как гром среди ясного неба. В один миг они словно одновременно получили удар током — не болезненый, но такой, что прошёлся по коже искрами, заставив обоих дернуться и отпрыгнуть друг от друга, В кухне, прямо посреди комнаты, стояли два домовика. Один — знакомый Кикимер, аккуратный, с чистенькой накрахмаленной простынёй, строго выпрямившийся, как всегда при исполнении долга. Рядом с ним — домовиха, совсем иного вида: в потёртом, давно выцветшем переднике, с наволочкой, потерявшей белизну. Её большие глаза, полные тревоги, сразу устремились на Драко. — Отти, — еле слышно выдохнул он. Кикимер, гордо вскинув подбородок, выступил вперёд, будто докладывая Министерству: — Кикимер, очень хороший домовик, застал эту нарушительницу на попытке пробраться в дом. Кикимер, как подобает хорошему слуге, выловил её возле заднего входа, как только почувствовал присутствие. Хотел прогнать, но она, узнав что юный хозяин Малфой здесь, умоляла впустить. Кикимер не стал сам решать и привёл к вам, сэр. Отти в это время дрожала, но стояла прямо, сжав пальцы перед собой. Её взгляд был умоляющим и преданным, будто всё, что она когда-либо знала, сейчас зависело от слов этого мальчика, ставшего мужчиной. Как только Кикимер договорил, Отти, не выдержав напряжения, с тихим всхлипом метнулась вперёд и упала на колени перед Драко. Она прижалась лбом к его ботинку, маленькие дрожащие пальцы вцепились в подол его мантии, будто ища в нём спасение от всего мира. — Мой юный господин… простите… простите Отти… — пролепетала она, голосом, полным боли и надежды. Драко замер, словно поражённый этим порывом. Гермиона, всё ещё не до конца оправившись от недавней близости, смотрела на происходящее с изумлением — в этом было что-то глубоко личное, что-то, чего она не ожидала увидеть в этой кухне. Отти дрожала, но в её прикосновении не было страха — была преданность и жажда защиты. Она искала в нём опору, как когда-то в детстве, когда он был для неё не столько хозяином, сколько маленьким мальчиком, которому она приносила молоко с мёдом перед сном. — Отти была в Меноре, когда всё случилось… — пролепетала домовиха, всё ещё цепляясь за брюки Драко, — Отти не знала, что вас выгнали, хозяин… Отти искала, но никто ничего не говорил… А потом… потом хозяйка — она, она сидела одна в большой комнате, а лицо у неё было как у каменной статуи… И она сказала: "Я больше не могу оберегать его." И она смотрела куда-то в окно… и дрожала. Отти подняла дрожащую ладошку и вытерла слезу, покосившись на Гермиону, будто стеснялась своей слабости. — Она дала Отти эту… — из передника она извлекла тонкую, почти воздушную перчатку, — …сказала, это свобода. Но я не хочу свободы, Отти не умеет быть свободной! Отти с вами с самого детства, господин Драко… Хозяйка сказала, вы не умеете стирать и есть нормально, и спать вы не будете, если никто не наколдует грелку под одеяло, — тут она всхлипнула ещё сильнее, — и она велела мне помочь… И дала мешочек с золотом, и письмо! Письмо очень важное — сказала, не потерять! Отти вытянула дрожащие руки, протягивая Драко запечатанный конверт с печатью Министерства Магии Ирландии. — Отти всё сделала, как хозяйка велела… Только не выгоняйте, господин. Отти будет полезной, Отти будет варить вам суп, и гладить, и варить кофе по утрам, и... и будет сидеть тихо, если надо, совсем тихо! Драко стоял, словно его окатили ледяной водой. Он не знал, что сказать. Губы его чуть дрожали. Он медленно взял письмо из рук Отти, взгляд его стал каменным. Он не сводил глаз с конверта, с тиснёной печати Министерства Магии Ирландии — как будто в ней была заключена приговорённая часть его самого. Ни малейшего дрожания пальцев, ни удивления. Только сдавленная тишина. Он догадывался. Он знал. Это письмо — формальность. Подтверждение того, что он больше не Малфой. Что теперь официально вычеркнут из родословной, изгнан, стертый, как ошибка пера. И если раньше это было только ощущением — теперь стало фактом. В этом запечатанном конверте находился символ его изгнания… и нового имени. Блек…