Глава 18

      «Он мне стал жалок, это плохое свидетельство любви».

      В этом полубреду, даже не во сне, вспоминаться будет лишь, как она сидела у Олега Сергеевича не поднимая головы над тетрадью. Здесь в Новосибирске даже спится плохо. А может просто общий стресс, где ее сначала бросили, затем передислоцировали в Новосибирск. А тут уже и началась эта невероятная черная полоса. Где оклеймили тем, что спит с кем-то за деньги, а затем обокрали. Но снилось совершенно другое.       Снилась квартира — большая, в трехэтажном доме, темный лаковый стол и куча листов, книжек и карандашей. Где-то рядом будет лежать «Как закалялась сталь» Островского, а то по олимпиадам шататься полезно, но остальное учить тоже как-то нужно. Чего только вспоминалась тогда ей эта книжка она и не знала. Слишком сильно тогда Даше ездили по мозгам, чтобы училась. Что к двадцати годам это будет скорее автоматизмом, чем искренним желанием. Чтобы к двадцати это перестало иметь смысл.       — Дарья, это твой единственный шанс не жить, как родители.       — Я в курсе, — кусая колпачок ручки ответит Даша, — Тут два?       — Даже быстрее, чем я думал, — забирая листок скажет он, — Два-два. Вот это еще реши и хватит.       Скрепя зубами, перевернет небольшой кусочек бумаги с примером. Раз уж ей сказали, что так можно не жить, как родители в одной комнате, схватиться за это. Сначала воспринимала все это, как редкое издевательство, когда хотелось со всеми шарахаться по двору, бегать, гулять. А потом порвет связку на левом колене, придется лежать около недели в больнице, куда в итоге придет только Олег Сергеевич с женой. Больше никто не пришел, сильно обидится тогда на мать, а потому назло и начнет ходить к ним. Гера тогда пойти к ней не смог, вставили им обоим тогда за те приключения на мотоцикле, где Даша и порвет эту несчастную связку. И черт знает, почему тогда мать не ходила. Оправдается огородом, во что Даша и не поверит. Так появится новый смысл учить этот бред. Показать всем видом, как неприятно ей это все. У них была двухкомнатная квартира с большой кухней, которая была наверное даже больше, чем комната. И весь больничный проведет у Олега Сергеевича. А потом даже привыкнет, там ее кормили и во всяком случае, никто не орал за стенкой.       — Все, спать ложись, до самолета надо поспать.       Так и дойдет до первой выигранной олимпиады. Ей показали, как можно жить по-другому, а потому и сидела так. Это будет скорее первым этапом, где случайно выйдет на район, на город, на регион, а потом на республику. Там будут гостиницы, где будут порядочно кормить, где увидит якобы ровню себе. Эти мальчики и девочки с приличным и опрятным видом, с мамами и папами. Так появится ненависть к чужому благополучию, которого у нее не было. У всего этого минусы, конечно, были. Никакой школьной жизни, где можно было бы носится по коридорам от кабинета к кабинету. А если и гуляла, то попадала в редкие авантюры под девизом:       «Живем один раз».       А потом развалился союз. Все рухнуло, стало понятно, что нет никакого смысла в этих формулах, примерах, диаграммах. С Дашей произойдет конкретный перелом, хоть и не будет она ощущать тогда тех невзгод, что родители. Хорошо жить, думая, что твое образование, точно пригодится. А не так, как сейчас, что диплом остается только в переходе продать. На этих нервах и закурит, в шестнадцать лет. Мама будет делать вид, что не замечает, а отец…       Что отец?       Ему мягко сказать было фиолетово до момента, пока Даша не поступила. Ведь когда поступила, можно трещать о том, как он ее хорошо воспитал, раз в Москву уехала. Она сама себя воспитала, если уж на то пошло. Всегда выходило так, что родственники нихрена ей не помогали. Всегда приходилось разбираться с этим самой. После такого опыта глупо просить от нее подчинения. Так и будет сидеть на бордюре около блестящей вишневой девятки, которая в их Затулинке появилась явно не из-за передового труда. После того, как ее снова за уши заставят учиться, а точнее после мокрого полотенца по хребту увы придется. Возникнет сомнительная мысль, которая придет к реальности только к двадцати. С девочками о деньгах тут сильно не поговорить. А Дашу волновали только они. Поэтому и пойдет с таким вопросом к той же компании, с которой и гуляла все детство.       — Дашка, попробуй только! Взялась, то доводи до конца, — крикнет ей Вадик.       — А жрать я что должна? На рынке хотя бы деньги платят.       — На рынке ты будешь стоять в холод и жару, а с дипломом будешь сидеть беленькая и чистая в кабинете.       — Ага! Кому он нужен сейчас? Не поступлю я никуда.       — Когда получишь, тогда и придумаем куда пристроить! Ты думаешь нам такой человек не нужен? Нужен! Поэтому учись, в этом вопросе должен быть свой человек, — закуривая, наконец скажет хоть что-то Гриша.       — Я сейчас жрать хочу, а не через пять лет.       А потом Гриша привезет ей небольшой пакетик заграничных сладостей — жвачек, конфет, газировку. С подзатыльником о учебе. Тогда и решит, что лучше уж экономический факультет, чем бесполезная академическая карьерная лестница на мехмате. Тут будто бы пахло деньгами, будто дотянуться оставалось пару сантиметров, но так и не достала. Быть может из-за этого и мечтала работать в банке, чтоб уж и вправду деньги в руках подержать, а не только фантазировать, как на первые деньги съест торт Прагу в одну харю. Гришу посадят в декабре девяносто второго, как раз после всех этих дурацких рассуждений. Чуть позже выпустят из СИЗО просто потому что опять же занесли кому нужно денег. Как после такого верить, что не деньги все решают?       Поступить поступила, но как сидела голодная, так и сидит.       — Да приехал на клепу вашу посмотреть, — Даша вскочит от таких разговоров в коридоре, — Доброе утро, страна! Разговор есть.       Мать только скрестит руки. Понимала ли она, что Дашу сейчас будут втягивать в нелегал? Вполне себе понимала. Только драть ее, как сидорову козу уже поздно, когда приехала в соболиной шубе и брильянтах. Оставалось только наблюдать, молиться, чтобы не обидели-посадили-убили. Ее кормить не на что — весь цех сокращают и как дальше жить совершенно не понятно. Она прекрасно понимала и то, что Даша все это делает, просто потому что устала от вечной нищеты. Даже на стол нечего положить, раз уж гости приехали. Посмотрит, как собирается, хватая первым делом сумку. Это Даша будет думать, что мать не знает о свернутых в трубочку долларах в ее свитере в сумке, не знает о том, что привезла с собой золото и оставила его у бабушки.       Пусть лучше не знает.       Едва раздирая глаза, начнет застегивать сапоги. Ей уже все равно, что будут с ней делать, хотелось хоть какого-то движения, а не только скрипящей софы. Молча выйдет следом, также сядет в машину. Вероятно дорогая, но в Москве видела и дороже. Правда почему-то это уже переставало радовать.       — Мы над Сибсельмашем хлопочем, — едва закрывая за собой дверь начнет Гриша, — Соображаешь?       А то она не соображала. Увы не первый такой, кто втягивает ее в такие сделки. Смутно, но слышала, что делают сейчас с такими заводами.       — Приватизировали же?       — Да, станки продать хотим заграницу.       За-ши-бись.       У нее мать концы с концами свести не может на этом заводе треклятом, второй цех закрывают. Только на это Даша повлиять не может, а повлиять на то, чтобы с этого разговора она заработала денег и принесла домой — вполне может. Это ее прямая задача. Это в Москве перед кавалером, будет ныть, как ей тяжело нести сумку с учебниками. По крайней мере, в университете так делала. А то, что в августе в невесть что упала — дело уже другое. Кто-то же должен в этой семейке вылезти из нищеты любой ценой?       — Покупатель?       — Покупатель есть, проблема в другом… Оформить по уму надо. Работы много, но ты же у нас все хотела деньги ощутить?       — Хотела, — прижмется к двери, проворачиваясь в сторону водительского сидения, — А с крышей решили? Ну на счет дороги железной?       — Частично, это нужно встречаться с людьми в Москве. Проблема основная в налогах! Еще бы давали они хоть что-то, а то только дерут.       — Конкретно в чем? Насколько я слышала, способов провезти груз разных много. В Китай продаете?       — Часть в Китай, часть в Европу.       — И деньги вы выводить собрались через заграничные банки?       — Ты где такого нахваталась?       Сложно сказать: что-то выпытала от Вити, что-то на перекурах в институте, а о чем-то трещали на районе. И вцепиться в это нужно было стратегически важно. Хотя бы для того, чтобы доказать матери собственную самостоятельность. Раз уж жених недоделанный и живой, то искать ее будет на вряд ли, а здесь уже и был смысл делать назло. А назло Даша делать ой как сильно любит. Достанутся ей копейки — как и с Витей. Контракты на миллионы, а ей конкретно за эту работу ничего. Платили ей похоже только, как проститутке — за интим. А тут даже вроде как спать не надо. Не жизнь, а благодать.       — Так МГУ! Хватает людей, чтоб о таком услышать. Ну конкретно, как деньги выводят. Придумали?       — Вот с этим уже и придется чуть позже ехать в Москву. Чтоб человека нашего с деньгами не угандошили.       Правда времени на понимание всего, что сейчас и чуть позже будет происходить ей не дали.       Если вы никогда не были на заводе, нужно понимать, что рассказанные истории на деле обстоят куда более гиперболизированными. Огромное пространство, где стоит страшный туман — не то пар, не то мелкая металлическая стружка, смотря через которую дальше пары метров вряд ли можно увидеть человека. Через это нужно пройти, чтобы дойти до нужного кабинета, где дела явно обстоят иначе. Потому что завод это по сути огромный амбар, который в жару становится теплицей, а в холодное время года, как сейчас скорее морозильная камера. Даша поеживалась даже в шубе. Но это редкая история и удача наблюдать сейчас такое. Вспомнить для чего должна учиться, чтоб сидеть в чистом и теплом кабинете.       И посмотреть, как завод приватизируют.       Идет рядом с юристкой, которая была старше ее лет на пять-семь. Но в отличии от Даши держалась здесь куда увереннее, не останавливаясь на разглядывание этих страшных строений. Окна заледенели. Следующий цех оказался пустым, без людей, а потому напоминал что-то близкое к апокалипсису. От этого он ощущался еще холоднее и хлюпая носом Козлова ускорит шаг, уже ближе к знакомым лицам. Говорить что-то не хотелось совсем, а идти рядом с мужиком, у которого из расстегнутой куртки торчал автомат хотелось не сильно много. Быстрым шагом искала знакомые силуэты, чтобы идти позади. Чтобы хоть хоть на саму малость ощутить покоя. В Москве она, конечно видела оружие, но не в таком количестве.       Мирно жить она будет не скоро.       Затем лестница, где будет опять мотать головой по сторонам. Как мать могла работать в таком месте? Видимо могла, желая хоть как-то прокормить Дашу. Даже прошлые подзатыльники ей стали резко ощущаться, как заслуженные. Глядя на такое каждый день, она бы и сама сошла с ума, от этой крайней утопии.       — Слыш! Ты давно зарплату платил? Сидишь тут с рожей зажравшейся и доказать мне что-то пытаешься.       — Ищите дурака в другом месте! Я всю жизнь на этом заводе! Он стране нужен в первую очередь! Я не буду подписывать такие документы.       А теперь тот самый запримеченный Дашей мужик, на пару с двумя такими же поднимут автоматы. Заметит движение, словно Гриша в тот момент нащупывал в кармане куртки пистолет. Даша уже это видела, Даша уже к этому привыкла. Спустя полгода общения с коммерсантами в Москве она видела это лишь намеком. Не видела только, как это оружие применяют. В груди что-то сожмется, от мысли, что сейчас Вахрушева, директора этой махины застрелят прямо на месте. Как это будет выглядеть? Правда ли как в кино кровь выглядеть будет?       — Завод убыточный, ты радоваться должен, что мы это в свои руки возьмем, — холодно произнесет Гриша, — Что мы людям зарплату выплатим, которую ты последние три месяца не выдавал.       Страшно до усрачки, Козловой казалось, что она сама от всей этой картины кони двинет, сжимаясь, спиной ощущая стену. Сколько этого ей еще придется наблюдать это?       Но она хочет жить, правда хочет. И не так как сейчас — без гроша в кармане и с пустым желудком.       — Деньги?! Вы завод распилите и заграницу все продадите!       — Не твое собачье дело, что мы будем делать с цехами! — крикнет один из их толпы, — Либо ты сейчас подписываешь, либо прямо здесь тебя и застрелим к чертовой матери, рожа зажравшаяся.       — У нас родители всю жизнь пахали на этот завод, получили что-то? Половине квартиры так и не выдали, думаешь мы не знаем, как ты их тут продавал? Мы все знаем! Пока ты, рожа вшивая, сидел тут, люди всю жизнь и здоровье тут просрали! А ты тут, гнида!       Даша услышит, как на самом деле звучит выстрел. Не в Вахрушева и на том спасибо, а в потолок. Она сожмется, прекрасно понимая, что от этого потолка пуля отрикошетить может куда угодно. Она понимала общую обиду, она была ровно такой же, как и у самой Даши. Просто она бы не смогла добиться той же власти. Она примкнула к более сильной волне. Так проще, все решат за нее, а ее роль просто молча делать свою работу, как она делала это все это время.       — Еще раз повторить?       Повторять не пришлось. Пришлось сесть прямо здесь, напротив этого мужика и судорожно проверять каждую строчку в этом кабинете. Ее кажется и саму начинало потряхивать. Прямо сейчас легко выстрелят и в нее. Не спасет ее и то, что знала половину этих парней с одного двора. Тогда они казались ей крайне правильными и нормальными. Пацанами, а не той интеллигенцией в общежитии, которая с трудом чемодан поднимет, не то что смело возьмет автомат. Сейчас же она листала одним за другой лист, отдавая на подпись директору.       У Даши нет выбора, это ее единственный шанс, чтобы она не сдохла с голоду.       Это единственный шанс, на который поставлено все, иначе прикопают ее на окраине Затулинке. Это единственный шанс и если не схватиться за эту артерию — все вытечет и умрет.       Из-за этого к банкам, в этом вопросе Даша и продолжала тянуться. Сейчас ей сидеть не поднимая башку пару дней, а то и недель над этими бумагами и надеятся, чтоб никого за это время не убили. А убивают сейчас ой как часто. Не волновало даже то, что сейчас прогуливает пары. Сдала билеты и села за эту работу. Даже без воплей матери — слишком уж безвыходная складывалась ситуация с этим же самым Сибсельмашем. Она отчего-то отреагирует на это крайне странно, будто бы она снова готовиться к какой-то олимпиаде и отрывать ее нельзя. Даша же дала деньги, в холодильнике теперь лежали колбаса и сыр, а мать то и дело пыталась приготовить что-то поесть. А отца вовсе выставила.       Впрочем, все как всегда: разругались, разошлись. Куда он пойдет? К родственникам, куда еще.       Дашу волновало сейчас это мало. У нее контракт на восемь лямов баксов!       Во-се-мь.       Доставка через Владивосток, а затем в провинцию Шэньчжень. Металл уйдет в Восточную Германию. Это она знала только по бумагам. Оставался один огромный вопрос в обналичивании. Исходя из собственной логики Даша давала ответ, что скорее всего за груз в Германию, выведут через Швейцарский банк. Немцы со своей пресловутой педантичностью другого бы и не предложили.       А с Китаем, как отчитались Даше вопрос еще открыт. Но скорее всего Кипр. Больше некуда. Это, как ей скажут после — не ее ума дело. Поулыбается под дурочку, стерпит этот идиотизм, уже в который раз и согласиться со всем сказанным. Стоило и вправду найти живого Витю и сказать спасибо, что на это самое «не ее ума дело» реагирует уже спокойно. Конечно не ее, она же девочка, значит и думать не особо умеет. Логика у таких персонажей все равно была одна.       Она слишком рано поняла, что в этом мире главное понять правила, а затем по ним играть. Зачем? Чтобы выжить. Чтобы в садике ей давали добавки, за ее губки бантиком, чтобы в школе разрешали прогуливать, она же к олимпиадам готовится. Свет нации и их школы. Среди откровенной тупизны выделиться было легко. А потому это и стало началом веры в собственную особенность. Которая разобьется, когда приедет в Москву. Почему? Их тут особенных весь факультет.       — Лучше матери работу найди, — пересчитывая свои скудные пятьсот баксов, выданные ей купюрами с номиналом десять, ответит Даша.       Почему скудные?       Сделка в сумме выходила на десять миллионов долларов, а за пару стопок проверенных ею бумаг ей дали пятьсот долларов сейчас и по пятьдесят два раза, когда сказала, что дома есть нечего. Слова не сказала против. Потому что Новосибирск — это ее тыл. За большие суммы кусаться будет в Москве, там у нее нет родни под боком, откровенного тлена в виде Затулинки. Там у нее есть друзья из золотой молодежи, такие же районные пацаны и незатейливая интрижка, о которой в Новосибирске знала только мать, а она не сознается в этом никогда. Потому что позорище, иначе и не скажешь.       Это ее маленькая шалость, маленькая интрижка, о которой нужно забыть, как о страшном сне. Потому что спать с кем-то в бизнесе явно не стоит. Если Даша, конечно, работать и жить хочет. А февраль уже подходил к концу. И тут Вите стоило сказать спасибо, за такую возможность пересмотреть все свои взгляды на жизнь. За то, что снова поняла, как нужно бороться за лакомый кусок, за свое место под солнцем и в первую очередь за себя.       У нее странный эпизод в жизни. Когда бабульки на лавке замолкают, если видят ее силуэт, когда бывшие одноклассники боятся поздороваться и Даша лезет сама. Чтобы получить короткий ответ — все нормально и что надо идти. От нее шарахаются. Если по приезде к ней тянулись, то после этой работы смотреть боятся. Какие дальше выдумают сплетни остается гадать. В Москве всетаки было легче — с ней наоборот начинали хотеть дружить, чтобы было где кутить.       Прав был Виталик, когда назвал ее бандитской подстилкой.       — Даша, я надеюсь ты понимаешь, какие могут быть последствия за такие игры с бандитами.       — Что ты обзываешься? — чавкая ответит Даша, — Никакие они не бандиты, просто бизнес такой.       — Даша, помнишь Попова? — не имея возможности ответить, просто закивает — Убили его, а знаешь как? Из автомата расстреляли по машине! У Гриши уже две машины взорвать пытались, Даша! Не надо играть с огнем, я очень тебя прошу.       — Я знаю, — чуть отодвигая тарелку с борщом, начнет Даша, — Только я жрать хочу! Я хочу носить шмотки, которые я хочу! А не которые с чужого плеча отдали! Я хочу пойти в магазин и купить все, что хочу и на ценники не смотреть! Есть не картошку с макаронами, а хотя бы раз в неделю мясо! Понимаешь? Я сама хочу что-то из себя представлять!       — Даш, они мужиков-то как калечат, с тобой что сделать могут, ты подумай? Ты у меня одна, это ты понимаешь?       Любовь ее не стоит ни гроша, у нее нет невинности и непорочности. Нет ничего, за что могли бы любить, оценивать ее тонкую душевную организацию. У нее есть длинные ноги, улыбочка дурочки и мозги. Раз уж ее ни за что такое не полюбили, не позаботились ни о чем. Значит и она никого не будет любить. Это бессмысленно все, особенно глядя на собственных родителей. Ясное дело, что она никаким образом родить, как мать, в семнадцать лет уже не сможет. Но страшное дело — жить с человеком, вечно ругаться, наблюдать, как тащат из дома вещи, чтобы пропить. Мать об этом ей ничего не говорила. Или может Даша вдруг осознала, что не все так живут. Ее втоптали в грязь тем, что ей пришлось возвращаться сюда, просидеть больше месяца. Сидеть в униженной позиции, как будто бы выгнали ее с позором из Москвы и снизошла звезда в Затулинку. Только она и тут выжила, а если выжила здесь, то и Москва не такая уж и страшная.       С нее здесь сережки сняли, родственники джинсы с сумки утащили. А ей все равно каким-то образом нужно забыть и ехать заново в Москву. Чтобы в Москве Витя считал ее за тело. Или же надо поставить точку. Об этом даже думать страшно.       Она этого больше не хочет.       Ее это — заебало.       Ее заебал отец, который пропил хрусталь из сервиза, ее заебали родственники, которые уже успели предположить, что Дашенька проституткой в Москве стала, ее заебала Затулинка. Если уж не дай бог вернется сюда, нужно впервую очередь батрачить на собственное жилье. Лишь бы не жить в этом районе, не общаться с родней, не пытаться вернуть отца в человеческий облик. Жить свою жизнь и не иметь право на безрассудство, с которым она бегала за Витей.       Полюбите ее плохой, раз уж хорошей не полюбили.       — Значит расклад такой: юристу навтыкали, Даша объяснила, что с налоговой делать будем, — он потрясет сигаретой над пепельницей, — Занизили доход, осталось думать с офшором.       — Учитывая, что китайцы уже оплатили первую часть, можно сказать, что сделка удалась, — скажут сзади, — В Москву съездим — обналичить.       — Значит я пока больше не нужна?       — Куда торопишься?       — Учиться надо человеку ехать! — прикрикнет Гриша, — Едь, но на связи будь, пересечемся.       От этого Даша чуть выдохнула.       Делать в Новосибирске ей больше нечего. Весь февраль тут провела. И сбежать хотелось больше всего. Хотя бы для того, чтобы не жить с родителями. Хотя бы для того, чтобы доучиться и на таких сделках жить припеваючи. Вероятно, если встретятся — то заплатят еще. Хотелось бы в это верить. Хотелось заставить себя быть сильнее, бороться за себя наконец. Добиться чего-то, стать из нуля единицей. Хотелось — машину, квартиру и красивые дорогие колечки.       Отца все-таки проведать решилась, поступок скорее от отчаяния, когда пытаешься найти философию там, где ее быть не можешь. Так сказать напоследок пошла проведывать, потому что теперь уже совсем не понимала, какая жизнь будет дальше. Зайдет мастерку на том же заводе, на котором уже была за февраль несчитанное количество раз. Как к себе домой. Даже не стала вникать, где теперь отец живет. Вероятно у тетки, с которой она разругалась на пару с матерью. Уж не думала Даша, что эта вдруг появившаяся роскошь выйдет ей так боком.       — Слушай, он хоть не старый? — разглядывая шубу на плечиках спросит он, — А шуба хорошая, не продавай.       — Не, не старый, — с чашкой в одной руке, а с сигаретой в другой ответит Даша, — Лучше б старый был, может сидел бы на месте.       — Че дарил?       — Сережки бриллиантовые дарил, вот вытащили неделю назад, — а затем поставит чашку, закусив сигарету расстегнет сережку и протянет, — А тут что за камень не знаю.       — Топаз это, — разглядывая на свету ответит отец, — Вторую дай, — протянет и снова вернется к кружке с чаем, — Символ честности и верности…       — Что ты там выглядываешь?       — Твои сережки с Александритами ювелир делал на Урале, я сидел с ним, как раз в первый раз, по малолетке, — в такие редкие истории добавлять какие-то фразы крайне страшно, можно спугнуть совершенно нечаянно. Она же один хрен про отца ничего не знала, хоть и жила в одном доме, а при маме тем более ничего не говорил, — Хороший мужик был, черт знает, что с ним сейчас, — с тяжелым вздохом закончит он, — Твои, как есть тоже ручные. Не бедный кавалер у вас, Дарья Ивановна.       — Он мне изменял, я сережку находила, с изумрудом, даже оправдываться, прикинь не стал.       Так и получалась очередная тайна в Новосибирске. Мать знала о том, что ее бросили, а отец теперь и о том, как ей изменяли. Будто бы и выхода другого и не было. Но к ней слишком хорошо относились в этот момент. Словно и правду любят, своей неправильной родительской любовью. Проще сейчас выговориться, чтобы в Москве об этом никто ничего не знал. А здесь она все равно плохой будет, как бы не старалась.       — У тебя мать Германа хаяла, а он так-то пацан нормальный, правильный, — вернет сережки и сядет рядом, — А тут ничего сказать не могу, чем хоть занимается?       — Бизнес! — фыркнет она, — Вон, весь погост в таких бизнесменах.       — Это ж сколько у него денег, если он так каждую любовницу одевает? — Даша только нахмурится, — Да что ты переживаешь? Все у тебя будет, Даша, впереди целая жизнь.       Так и уйдет.       В ушах подаренный плеер, место в самолете выделили ей удачное, будет глядеть в темное окно. Хорошо жить начала, если стала летать на самолете.       А Москва ощущалась так, словно вернулась она сюда после ссылки. Корячиться с сумкой в трамвае, стараясь не растерять мелочь и жетоны из карманов. Теперь точно все по-новому. Больше не будет ни за кем бегать, у нее порядочная жизнь, учеба. Надо закрывать долги по предметам, иначе хер ей, а не красный диплом.       Так и начинался март, в котором Даша снова решит, что надо жить по-другому.       Почему? Сама не знает. Эта ситуация напугала до усрачки. А затем заставила сжать зубы и ползти вперед.       Тащит гребанную сумку матеря все живое. Хотя бы за то, что самолет прилетел полпятого утра. А в это время не поможет уж точно никто. На такси тратиться желания нет. В завтрашнем дне она уверена ровно ни на сколько. Скорее всего все те деньги, накопленные на черный день действительно пойдут на черный семестр. Хотя черт знает, может и надут матери работу. Просила ведь…       Все! Отплакала, отбоялась и сделала выводы.       Теперь вообще праведную жизнь начнет.       Тихо открыть дверь, бросить сумку между кроватей и лечь прямо в дубленке на кровать. Оказывается взрослая жизнь состоит из осознания, что можно все. Только неясно, что с этим «все» можно делать. Видимо пытаться как можно быстрее получить удовольствие. Потому что ей скоро двадцать один, все подружки с кавалерами или вовсе замуж вышли. Хотя кто вышел-то? Ну Маша вышла. Но Маша дура, поэтому оно и очевидно зачем вышла. Редкий покой наступил в душе.       Не везет в любви — повезет в деньгах.       — Приехала слава богу, — буркнет Ксюша, заглянув в комнату.       — Ну а куда бы я делась? — вздохнет Даша.       — Приезжал этот твой козел, — возвращаясь из ванны начнет Ксюша, — Сказала ему, как он тебе: «Она тебя не знает и ты ее тоже!». Распсиховался и уехал.       А вот это слушать уже не хотелось совсем. Дашу корежило от каждого упоминания, от любого появления скрючивало, как при судороге. Если так задуматься — Витя, первый мужик, из-за которого мама подтирала ей сопли. От этого скорее стыдно становилось, поэтому и хотелось скорее забыть. Впервые за двадцать лет жизни докатилась до соленых соплей из-за мужика. А тот факт, что об этом узнала мама — тем более заставлял ненавидеть себя и этого чертового Витю еще сильнее.       — Ладно, — поднимется наконец с кровати, оставляя там же шубу, — Все угомонилось и слава богу.       — Дальше что будешь делать?       — Жить блять! Я так жить оказывается хочу!       — Ага, еще раз вернешься к нему! Встретитесь где-нибудь и все по-старой программе.       — Нет, я все решила, — холодно скажет Даша, — Я с ним общаться больше не буду. Может мне комнату поменять? Как Катя! — вспоминать временную, первую соседку, после Наташи уже как-то непривычно. Учитывая, что съехала она от них, потому что забеременела — тем более страшно. — Заходить через первый этаж, помнишь пацаны лазили? И вообще по клубам не ходить больше!       Ксюша захлопала глазами от такого хода мыслей. Она знала, что сойдутся снова, ощущала это каким-то неясным органом чувств. Серебрякова Ксюша на все это смотрела хотя бы из того, что была из обычной нормальной семьи и тягой к приключениям, как у Даши, не отличалась. В ее картине мира, такие, как эта несуразная парочка, будут вечно расходиться и сходиться. Для нее это неадекватно, но чем бы дитя не тешилось — лишь бы не вешалось. И в отличии от Дашки она прекрасно понимала, что от таких людей не скрыться и если у Даши вправду вышло спрятаться так, то далеко пойдет.       Или не пойдет.       С такими выкрутасами хоть бы до конца института бы дожила.       — От комнаты ничего не поменяется, — скрестив руки начнет Ксюша, — Остепенись, вроде напугали и показали, что быть может.       Дашка вернется к себе, кинет кипятильник в кастрюлю. Куда ей до Ксюши, если мать ее в семнадцать родила. И пахала всю жизнь, как проклятая, без образования. Наверное поэтому так хотела ее выучить, пусть и без особых усилий. И такие приключения явно стоило прекращать. От материнского — «ты у меня одна» Дашу действительно передернуло. Только вот даже так цель осталась неизменной. Она хочет жить, как ее однокурсники — квартира, машина, сладкое каждый день и разные шмотки для каждого повода. А не одни дежурные брюки на все. Джинсы-то Танюха вытащила, будь она неладна.       — Ну хочешь другими путями учиться езди! Обычно это помогает, а сюда вряд ли придет, чересчур гордая персона.       На этом и решили. Конечно мысль о том, что на нее вовсе забьют, уже начинала радовать. И этого страшно хотелось — ей двадцать лет, она совершенно ничего не потеряла, поняла лишь то, что люди понимают к концу брака:       Насильно мил не будешь.       Насильно можно только получить деньги. А остальное ее волновать не должно.       В голове крутилась это раскулачивание завода. Буквально в красках — вот приехали китаезы с переводчиком. Их Даша застать успела, но не думала, что ощущаться это будет совершенно по-другому, не как в Москве, где лепечут с такими только из скуки. А тут невероятные деньги. И то, куда ее могут пристроить. Всего год, диплом получит и будет жить в шоколаде. А сделка еще идет. Пацаны еще приедут, встретятся, может еще денег дадут. И еще поработать придется. Хотя почему ей и не радоваться такой работе? Тут-то и вправду был тот сказочный адреналин, который нес за собой эйфорию.       И впервые за долгое время Даша будет представлять перед сном не великую любовь, а огромные деньги и что с ними будет делать. Обещая себе, что больше вообще не будет играть в любовь. С нее хватит, эта ерунда только калечит, причиняет боль и лишает мозгов. А мозги ей были нужны, если так хотелось чего-то добиться.       Потому что к марту прилетело так, что зауважала всех.       А держать легенду о том, что они не знаю где Даша, все равно продолжат. Спасало то, что можно было выйти к главному зданию и сесть на автобус там. Чтобы не пересекаться. Игнорировать всех, кто вдруг просит ее выйти, а точнее, заставлять говорить, что ее тут нет. Даши больше нет, какая-то часть просто уничтожена в ноль. Она больше на это не согласится. Жалко было себя донельзя. Но и это решаемо, пройдет пару недель и забудет. Как страшный сон забудет. Нужно перерубить это чем раньше тем лучше. В какой-то странный эпизод своей жизни попала она, раз даже желания болтать и развлекаться нет.       О нем и вправду не заходил разговор. В марте все словно сами поняли. Гуляла, училась, даже отчего-то решила дочитать книгу. Возможно так она пыталась забить голову, но Даша увидела, как двигаются крайне большие деньги. И как они будут у нее, если закончит учебу. Так и в Новосибирск возвращаться не страшно. Ей просто нужно всем доказать, что она не ноль, что она это имеет не потому что удачно сошлась с мужиком и больше не работает, а потому что своей башкой додумалась и сделала все, что могла. Странное ощущение, однако, когда прилипала к Никанорову даже не думала о том, что получит место в банке причинным местом. А сейчас отчего-то подумала.       Во всяком случае с Колей она не спала, чтоб такое вдруг выдумать.       И если бы она знала, как ей аукнется ее сигарета перед входом — бросила бы курить. И не сидела бы на парапете около общаги. В целом вся эта ситуация произошла только из-за того, что Даша вдруг потеряла бдительность перед праздниками.       — Поговорить хотел.       Можно согласиться и отдаться, правда, легко и без лишних слов и усилий. Просто отдаться. Побежать, как дурочка. Закрыть на все глаза, будто бы не сидела тогда в квартире у Жени и не рыдала в три ручья. Можно! Только противно до нельзя. И с чего она решила, что ей вдруг в любви признаются? Давать, наверное, перестали — вот к ней и вернулись. Она проиграла эту войну, она сдалась и готова платить репарации, лишь бы снова этого с ней не случилось. Пусть и колется что-то в грудной клетке.       Поэтому будет молчать, а точнее думать, как уйти. Ее уже начинало потряхивать от возвращения в жизнь таких персонажей, как Витя. Она слишком сильно разочаровалась во всем этом. Она даже верить больше не хочет, а себя за остаток каких-то розовых чувств, так вообще убить готова. Поэтому и царапала ногтями ладонь. Чтоб как-то в другом месте было больно и не верила в весь этот бред.       — Ты сказал: чтобы я свалила и больше не звонила, — сама удивлялась своему голосу, — Я дала понять, что продолжать это не буду.       Витю же бесил этот холодный тон.       Лучше бы орала дальше. Так хотя бы понятно, что у нее в голове. Прямым текстом, что тогда случилось говорить не хотелось совсем. Да и вполне оправдана такая обида. У Даши и без того жизнь говно. Обидно? Обидно до усрачки, если начать с самого начала, так от сосредоточения всех стрелок именно на нем выглядело уж совсем плохо. Обвинять каждый раз его — тоже оправданная позиция, но не у друзей, а у Даши. Витю отчего-то этот факт начинал раздражать к своим годам. Но о нем он тоже промолчит, как молчал сейчас о том, что все-таки случилось тогда в январе и почему Фил теперь в коме.       Ей-то откуда знать это?       Рассказывать? Вариант отменялся однозначно, хотя бы потому что не знает и половины всех факторов. Она не ругалась с его друзьями, да и не дружила, чтобы понять, что именно случилось. Это не ее девчачье дело разбираться в вопросах о покушении, о работе и крупных деньгах, которые сорвались по чужой милости. Деньги заработать еще можно, правда вернуть доброе количество нервных клеток уже наврядли. Еще эта Даша на нервы капает одним существованием. И что хуже: быть с ней или без нее — совершенно неясно.       — Тогда правда была такая ситуация! Иначе было бы нельзя. Ты понимаешь это?       — Больше не искать и не звонить.       — Что ты молчишь?       — Что я сказать должна? — закурит уже следующую сигарету, — Что я полтора месяца в Новосибирске просидела?       Чего только выпендривается? Плохо жила с родителями и гуляла с этими отморозками? Пусть еще пожалуется, как ей там плохо было и что все из-за него. Сначала может быть и было плохо, а потом смирилась и стала бороться дальше. Хотя бы потому что за нее это никто не сделает. Она уже и привыкла все решать сама. А Вите просто права покачать охота. И каждый раз для этого подходила Даша — удобная, симпатичная, пусть с детским характером, который обладает отходчивостью. Она всегда входила в ситуацию, это сейчас просто ломается.       — Если бы тогда началась мелодрама — все кончилось бы гораздо хуже.       От того, какая Даша обидчивая начинало бесить. Что с ней не так?       И ладно если бы это было постоянно, но сейчас совсем не так. Раньше хватало взглянуть, чтобы прибежала назад. А сейчас? Редкая гордость сияла в глазах. Которая не благодаря ему появилась. Она слишком резкая и четкая. Такое можно только внушить. Кто тогда этот герой, внушивший средненькой Даше, что она похожа на ту, которой надо доказывать чем-то любовь и желание?       Ну подумаешь не нашлось другой, захотелось эту. Ничего страшного — достигнуть такой цели чрезвычайно просто, а всю эту беготню оправдать лишь испугом. Она маленькая, глупая и наивная, чтобы погружаться в такие дела. У нее такая задача всего пугаться. А он должен защищать. Только что-то не вышло, как хотелось бы. Пугала такая самостоятельность и изменение человека в худшую сторону.       Витя все равно не поймет, что он основаная причина такого отвратительного поведения.       В планах было заболтать и увести с собой за известным плотским делом. Чего ломалась Витя не понимал и не захочет понимать. У красивых на такое дело зуб вполне наточен, да и Даша вроде не впервый раз его видит, чтобы комедию ломать. На ее территории проще — сказать, что заниматься надо или срочно в комнату надо не выйдет. Некуда попятиться назад, а потому увести за собой занятие легкое. Точнее принципиальное. А Витя привык добиваться сего, чего захочется его развращенному разуму.       — И что?       Даша же никуда ехать не собиралась. Ей от самой себя противно — как себя оценила, что теперь ее одним ласковым словом заманить считают возможным. У нее крайне раздулось эго после таких дел в Новосибирске, которые вряд-ли случились с ней в Москве. И чемоданы денег тут еще не видела, а вот там видела. Лучше уж чемодан денег, чем гулящий Витя Пчелкин.       — Давай поехали.       Она чуть сигарету не выронила от такой наглости. Все это вызовет скорее нервный смешок, чем искренюю радость. Переобулась? Переобулась. Но все это — боль на благо.       — Ты серьезно сейчас?       — А похоже, что нет?       — Похоже, что нет, — поднимаясь ответит Даша, — Не поеду я никуда.       Отродясь такого не говонила. В сессию и то выбирала время. А сейчас? Что сейчас. Она сама решила, что перетерпит эти редкие мгновения, когда тянет назад, чтобы ухватиться за лучшее будущее. С ней такое не впервые. Мальцева же как-то перетерпела в свое время, что теперь не екает абсолютно. Это просто нужно пережить. У нее нет времени на такие гулянки, за нее никто не добьется нормального диплома, порядочных денег и постоянного места жительства. Добиться всего самостоятельно, потому что кавалеры вещь какая-то недолговечная.       — Когда поедешь?       — Когда захочу.       И убежит быстрым шагом. Даже плакать нечем, все это вызывает только раздражение. Забежит в блок, скидывая сапоги, бросит шубу с сумкой на кровать и уйдет в ванную, смотреть на собственное отражение, пытаясь понять, что с ней не так. А с ней точно что-то не так, раз такой пиздец постоянный происходит. Руки будут трястись так, что проходящая из ванны Ксюша увидит это едва Даша зайдет в блок. Ей даже спрашивать о том, кто до такой трясучки ее довел, не было нужно. Серебрякова выучила Дашу за эти три года вдоль и поперек.       - Почему ты не соглашаешься поговорить? Ты же хотела, ты убивалась…        Ксюша же принимала роль бабушки около подъезда, которая караулит каждый шаг около ее почетного караула. Понятное дело, что старалась она на благо, только как-то ощущалось это словно назойливо и раздражающе.       — Чтобы заново не подсела, знаешь, как с алкоголиками: одна стопка и понеслось.       Ксюша была права в том, что она убивалась. Права в том, что надо жить не чувствами, а холодной головой. У нее больше нет любви, сплошная ненависть ко всему живому. Как в детстве — когда хотелось куклу, а ей ничего и не покупали. Хотя с другой стороны, скажи ей обычное «прости» и «люблю» быть может побежала. Но этого никогда не слышала от Вити. Поэтому перетерпит. Сама бы на второй раз это не согласилась. Потому что она слишком утонула в этом чувстве. До того, что доставала ладонями дно и на удивление взбодрил только Новосибирск.       Ей ни к чему больше эта любовь. В случае чего просто в очередной раз пошлет и пойдет с Наташей к Жене, возможно выпьет водки, если повезет перепадет грамм, чтобы перекурить эту трагикомедию. Чуть-чуть заболтается, чтобы вернуться в комнату уже не с такой расстроенной головой. Чтобы никто больше ничего не заподозрил, что ей вдруг плохо.       — Ну может это он так любит?       То, как начинала переобуваться Ксюша начинало напрягать. Полгода бесил и раздражал, а тут с чего-то начался прилив уважения.       — Ебаться он любит, а не меня.       — Фу! Ну а если серьезно? Просто ты на первом курсе была такая же… Ну когда с Мальцевым так сложилось, — Даша только сильнее выкручивала кран, — А потом начала, как Света, к каждому мужику липнуть.       — Сейчас не буду.       — Дело времени, пойдешь по клубам, подтянешь Яну, она же на все согласна.       Даша понимала, к чему ведет Ксюша. Когда ее первая серьезность в лице Андрея кончится изменой, не такой, как у Вити, Даша увидит это все в прямом эфире. Тогда она пошла со Светой по клубам, которая ее настойчиво знакомила с парнями. Потому что сказала тогда она Даше, что ДАС — мелкая игра для Козловой. Что Даше нужно что-то крупнее. Вот и кончилось этим Витей. А то, как все сложилось со Светой, скорее итог, от которого ее сейчас пытается оттолкнуть от такого исхода. Что ее убьют.       А что если ее уже убили?       — И потяну! Потому что она меня ценит, как человека, в отличии от «этого»! Понятно?       — Понятно, не ори, — скрестит руки Ксюша, — Я картошку запекла, иди ешь.       А себе будет повторять только отцовское: «все впереди».       Даже желания искать кого-то другого не было. Она была готова поставить крест, лишь бы снова такого не случилось.