Глава 17

      — Ты где сейчас находишься?       Тон напряг ее с самого начала.       — У тебя.       — Из квартиры быстро уходишь прямо сейчас, чтобы я тебя там не видел. Больше не звони — я тебя не знаю, ты меня тоже.       — Тебя, что? Ищут?       Вместо ответа Даша услышит только гудки.       Ей не надо повторять два раза. Она схватила сумку, чуть отдернула штору, замечая людей, заходящих в подъезд. Теперь уже стало и вправду страшно. Чуйка, которую ей всегда выставляли как преимущество, колыхалась и била по ребрам. Как минимум ощущать подозрительных людей, чувство самосохранения не перестало. Схватила, что есть — шубу, сапоги, пакет с тетрадями, закинув туда же телефон.       Тихо прикроет дверь, слыша голоса внизу.       По какой-то инерции и заработавшему вдруг мозгу, побежала вверх по лестнице. Если дверь на чердак будет закрыта, то смерть ей будет обеспечена. Но повезло — открыта. Тихо поднимется по тонкой металлической лесенке, кинет шмотки и будет думать. В идеале конечно задвинуть за собой чем-то дверь, чтобы было время придумать, как отсюда выбираться. Найдет непонятную деревянную коробку, похожую на ту, в которых обычно отправляют бандероли и закроет ею дверцу.       Одни проблемы от Вити Пчелкина.       Глядя через небольшое окошко, уже становилось понятно, что караулить подъезд они будут долго. На кой черт вообще ходила с ним на какие-то непонятные праздники, виделась с его друзьями, как красивая брошка на его пиджаке. Натянув сапоги, в голове уже пронеслось минимум десять раз слово «ненавижу». Пугали ее, предупреждали! Ей же насрать — понравился вот и занимается херней.       Думай!       На чердаке редкая холодина. Одеваться в такой температуре значит оставаться мерзнуть.       У кого из знакомых есть телефон?       Она не хотела издеваться над любовью Виталика, старалась вовсе избегать контакта, чтоб не травить ему душу, но сейчас другого выхода не было совершенно. Колин номер она не знала, Яна в этом вопросе бесполезна. Так и сиди себе на темном чердаке, где разогнуться в полный рост не может. Лазила на такие не впервые, вот сейчас и пригодился опыт такой.       Дрожащей рукой наберет номер.       — Привет, — голос уже дрогнул, — Ты занят? — услышит отказ, — Ты сможешь помочь?       — Чем?       — Не знаю! — взвизгнет Даша, а затем прикроет губы ладонью.       Говорить громко однозначно не стоило, иначе услышат соседи снизу и хорошо, если они, а не эти господа, пришедшие за Витей.       — Ты можешь спокойно объяснить, что случилось?       — Никак не могу! Он мне позвонил, мол, я тебя не знаю ты меня тоже, вали отсюда, а я у него в квартире была. Тут приехал кто-то к нему, — тараторила Даша в трубку.       — Ты в квартире сейчас или что?       — Нет, я на чердак залезла, — выдохнет она.       — Сейчас приеду, посмотрим, как тебя достать.       После этого она точно к нему не вернется, прямо в этот момент Дашка так и решила. Хватит с нее, она жить хочет, а не от бандитов бегать. Подглядывая в небольшое окошечко, понимала Даша одно — тут они будут до победного, пока не найдут. Если так сильно накосячил, значит и ее убьют. С удовольствием и наслаждением.       За что?       За компанию.       Закурит сигарету, сидя на балке. Ей нужно вспомнить все связи, какие только у нее есть. Если жить, конечно, хочет. А она хочет. Ее ведь предупреждали — а ей все равно. Разум отчего-то крайне ясный, а вот место ее пребывания страшно темное.       — Даша, это я, — кто бы ей позвонил еще кроме Мальцева, — Выгляни с другой стороны, — с пакетом и сумкой в руках, выглянет с параллельного окошка, — Тут есть выход с другого подъезда.       — А мне как? Где нужный?       — Давай с крайнего, — прижимая трубку плечом ответит ей Виталик, — Блять.       — Что?       — Да ходят тут, что? — Даша тяжело вздохнула.       — Я думаю, — спустя секунду молчания все-таки добавит, — Какой им резон в другие подъезды идти?       — Такой, что они его ищут! И не могут найти! А из тебя выпытывать будут.       — Так я же не знаю где он!       — А их ебет это? Так, Козлова, я вплотную подъеду, — белая Тойота остановилась с правого края дома, — Телефон не сбрасывай, пока не сядешь ко мне.       — Тут дверь не открывается.       — Сука! — выругается тот, — Левую проверь.       — Открылась.       — Стой, подъеду, тогда побежишь.       Задержав дыхание, увидит в другое окошко, как подъедет машина. Дернет дверцу с силой, которой раньше у себя не наблюдала. Перекинет сумку через плечо, пусть та для этого и не особо предназначена, кинет пакет в эту дырку на бетон. Пусть в этом пакете телефон и сломается. Чтоб все закончилось.       И побежит не оглядываясь.       На улице гололед, тут в спокойном темпе бы не убиться. Схватится за дверь машины, рухнет в салон, а тот погонит, так и не дождавшись, когда Козлова закроет дверь. И надо сказать это действие уже не напугает. За сегодня, кажется, уже ничего не напугает. Хлопнет дверью и прижмется затылком к тканному сидению белой Тойоты. Мальцев говно бы не взял, машина праворульная и с деревянной отделкой. Вроде все по уму, но каталась на такой впервые.       А затем задумается.       Почему все вышло именно так? Почему до Вити она бегала от гопников, а сейчас от бандитов. Даша никем не брезговала и находила полезными всех, а потому ругаться не стремилась, обладая редкой терпимостью. Ей просто нужно выжить, неважно какой ценой.

***

      — Женек, открой.       Даша не выла, у нее не намечалось ни одной слезинки. Единственным плюсом этой ситуации было лишь то, что стало до ужаса ясно, кто за нее и вправду волнуется, а то желает сбросить с себя ответственность. И как бы плохо все не выходило, за это хотелось поблагодарить всех богов, вселенных, духов и призраков. Даже как-то и не задумался, как Дашке из квартиры убегать, что делать потом и чего ждать. Это все сделали за Витю совершенно другие люди.       — Они к нам приехали, поспрашивали, — Ваня закуривал следующую сигарету, — Кто-то сказал, что знает, где живет. Сходили к вам, никого не нашли. Ксюша в курсе? — Виталик закивает, — Наша задача сейчас, чтобы они тебя не взяли, — он подойдет к окну, — Стоят, караулят.       — Плохо то, что даже ты не знаешь, где он и что с ним, — стоя на кухонной тумбе начнет Женя, — Тебя, по идее, могут взять, как в заложники, — ворчал, копаясь в вентиляции, — Короче, друг, едь покупай билеты.       Виталик никак не прокомментирует это, просто молча выйдет из квартиры. Ему сказали, что сделать — он делает. И вся его любовь умещалась в эти молчаливые действия. И в то, что все он понимал с первого раза. Ксюша будет собирать ей вещи, а сама Даша к тому моменту выкурит уже пачку сигарет. Пепельница была уже забита до отказа. Хорошо! Разлюбили ее — но не обязательно же убивать ее за это? Как будто бы до этого любили. Скинет ее со счетов и даже не вспомнит.       — Ну вот нахера ты им нужна? — будет ворчать напротив Женя, — Кипишуй поменьше, найдут его и о тебе не вспомнят.       Рука предательски дрожала.       — Я скорее в инопланетян поверю, — фыркнет она.       — Как они тебя здесь найдут? Разве что Виталика пытать начнут, так у него отец крутой — не посмеют!       — Ага, а если меня по телефону найдут? — с визгом спросит Даша, — И вообще, летом Дудаева же по телефону нашли!       — Еб твою мать! — никогда не слышала, чтобы Ваня кричал, — Ты не Дудаев, начнем с этого! Убили его, пока он по телефону разговаривал, — но и это не внушало спокойствия, — Дура!       То, как он резким схватит телефон заставит дернуться в сторону. Но ничего страшного не предполагалось. Просто разберет телефон, на неясные для нее детали. Аккумулятор, карточка, а следом сам корпус. Как у себя дома откроет нижний ящик в кухонной тумбе и закинет все туда. Больше Даше он явно не пригодится.       Хотелось закрыть руками уши и зажмурить глаза. Кричать, что все это ей сейчас просто сниться. Дурной пьяный сон в квартире у Вити после коньяка в каком-нибудь ресторане. Но это нихрена не сон, это сущая правда, от которой начинало морозить. Еще и телефон разобрали и чуть не разбили. А может быть и разбили. Не то чтобы она против была. Так хотя бы получится стереть эти полгода.       — Ты че делаешь?       Он ничего не ответит. Уйдет в комнату, чтобы выйти на балкон.       — Я его побаиваюсь иногда, — разворачивая газетный сверток начнет Женя, — У него на чурок на рынке такая же реакция. Ты бы видела, как он их лупит! А главное лицо каменное, ну как так?       Женя развернет пистолет. Обычный пистолет, Даша за эти полгода на такие уже нагляделась по самое не хочу. Только тут совершенно другая ситуация. И видеть в руках у тех, у кого никогда не вышло бы страшно. Еще страшнее будет увидеть его в руках у Вани. Если так задуматься, то вокруг нее отмороженные люди. До того отмороженные, что за свою жизнь страшно становиться.       — Не ссы, прорвемся.       Женя уйдет на балконе, оставляя эту черную смерть на столе. Поднимется, поставит эмалированный чайник на газовую плиту, зажжет спичкой и сядет обратно. Черт с этой ноющей любовью, тут бы выжить. Разольет чай по кружкам. Ксюша уже собирала ей сумку. Оставалось ждать Виталика с хоть какими-то вестями.       — Ладно, извини там, — буркнет Ваня, забирая кружку.       — Забей, нормально все.       В дверь начнут долбить, что есть мочи, а в глазке торчать розоватая вязанная шапка.       — Козел! — с воплем зайдет Ксюша, — Я тебе говорила! Я тебя предупреждала!       Так и готовила Ксюша Дашку к материнским воплям уже в Новосибирске. Ее бросили, причем крайне обидно и в самом дерьме. Теперь ее точно бросили — без скандалов, разговоров. На поражение и в лоб, чтобы не успела попросить остаться. А Даша бы просила. Правда просила, будто бы жить уже иначе не получится.       — Серебрякова! — влезет в этот монолог Ваня, — Орать прекрати и без тебя тошно.       — Да как тут не орать? Новый русский, блять! Я его если живым встречу — сама задушу!       — Возможно его уже удушили, так что не ори, — вздохнет Женя, — Задумайтесь! Может человека уже с нами нет в этом мире, а мы вот так про него!       — Харе, а? — Ксюша кинет сумку, — Хорошо, последний раз она его услышала, но не обязательно же так!       — Ну может она приврала?       Дашка в конце концов и сама вскочила, снося пустую кружку с края столешницы в раковине.       — Я тебя не знаю — ты меня тоже! И не звони сюда больше.       Ладонь отчего-то предательски задрожит, а голос дрогнет, предвещая хрипоту. Последний раз такое было, когда убили Свету. Может это предвестник такой? Может прав Женя — сидят хают, а нету его больше. Больше не захочется говорить вообще. К семи вечера совсем хватал мандраж. Три звонка в дверь и войдет Виталик, молча кладя билеты с паспортом на стол. Будет смотреть так, будто бы это ее прямо сейчас душат. Будто бы прощается с ее жизнью. Отойдя во внутрь кухни, будто бы с гордостью продемонстрирует пистолет.       — Да ты гонишь! — разглядывая крикнет Женя, — Это ж табельный, ты че, братан, совсем башкой поехал? Даша, тебе тут уже совсем подвиги совершают.       Будет разглядывать билеты на завтрашний поезд в семь утра. Рано, конечно. Только в таком состоянии как-то в целом спать не захочется. И сейчас отходя от скакнувшего адреналина, хватит холодный и душный страх. Ничего хорошего не могло быть от тех мужиков под окнами. Может быть и ее убьют. Убьют с пытками или еще с чем похуже. Даже страшно думать, что там могут сделать. Женя прав — зато, что сделал для нее Виталик она по гроб должна будет.       До этого табельного оружия она и не видела. А сейчас — кобура, чересчур чистый и глухой вид.       Затем начнет волновать вопрос — за что?       Что такого мог сделать Витя, если ей так сейчас прилетает. У него же просто странный бизнес, никаких серьезных разборок и конфликтов Даша до этого момента не наблюдала. И вроде бы случится того, что случилось сейчас быть не должно. Она вообще должна была жить одна неделю — редкое счастье в ее жизни, когда от общежития устанешь капитально. Неделя в тишине после экзаменов. Но в итоге сорвалось даже это.       А может и поэтому он в Германию свалил, раз его ищут?       Если до того, как зашла за порог Жениной квартиры, Даша думала о том, что выдумывает все это ее паранойя. То после — поймет, что это не паранойя. Что Витю даже в общаге на всякий случай проверили, запоминая, что она с ним «гуляла». «Дружила» блин, крепкой дружбой и думая явно не головой, а чем-то между ног.       Выйдут в ванную, словно было что скрывать. Хотя…       Было. Многое скрывалось. Скрывалось то, что отец у него не просто мент, а федерал. Что хотят ее на должность заслуженной любовницы взять, а не просто общаться, как однокурсники.       — А как теперь жить?       — Как жила до этого, просто оглядываться по чаще будешь, — теребя торчащую нитку на свитере, — Даш, нормально все будет.       — Куда нормально-то? Может я эгоистка, раз о себе только думаю?       — Это, знаешь, как в самолете: сначала родитель надевает кислородную маску и только потом на ребенка.       — Я так не хочу в Новосибирск, ты даже не представляешь.       — Все устаканится и вернешься, — опуская взгляд ответит ей Виталик, — Перед универом прикроем, справку о здоровье нарисую.       — А он?       — Он взрослый мужик, сам пусть разбирается, — вскочит с края ванной и хлопнет дверью.       А она снова будет разглядывать собственное отражение. Что она сделала не так, раз такое с ней происходит это. Ее бросили, а она даже не знает, что с ним в итоге. Может быть специально так сказал, чтобы не вздумала разбираться, что да как. Если так, то отчасти это сработало. С другой стороны, спустя практически двенадцать часов она может только жалеть его. Даша ведь и вправду сначала хотела только обвинять. А сейчас слишком много дурных мыслей лезло в голову.       Она-то ведь живая.       А он — под большим и страшным вопросом.

***

      Трое суток в плацкарте, непрекращающаяся головная боль и ломота в теле. Последние январские морозы грозились ей кашлем. Она не предупреждала никого о приезде. Потому что то, чем ее пугали стало явью, ей пришлось вернуться в Новосибирск. Не по своей воле и вине. И хотелось, чтобы это было ненадолго. Она не хочет видеть Новосибирск, ей там не кем даже элементарно дружить.       И все, сука, из-за него.       А может из-за выдуманных врагов, недоброжелателей. В это Даша верила уже чуть больше, но покоя это не прибавляло. Скорее наоборот. Глядела в желтый потолок на верхней полке и думала только об этом. Голова гудела от таких мыслей, хотелось, чтобы это просто закончилось, чтобы вы бросилось это из головы. Чтобы она снова оказалась в мирном прошлом, где он вякает о том, что просто спят. Подумаешь, зато все живы и здоровы.       — Что вы смотрите на меня, как на покойника?       Раиса Николаевна отчиталась ей, что ушли родители к тетке и Татьяне. Странный праздник. Таня собралась женится. И от собственной ничтожности Даша заплачет еще по дороге. Потому что нет у нее свадьбы, жениха, спокойной жизни. Есть только желчь, предательство. Поступок Вити простое предательство. Даже не позаботился о том, чтобы сбежать у нее вышло. Даже это пришлось решать самостоятельно своей головой. От этого было обидно. Радостно разве от того, что у нее есть друзья. Не поскупившись — хорошие друзья. Но сидит она один хер в Новосибирске.       Зато она в соболиной шубе, капроновых колготках и в золотых сережках с бриллиантами.       Всю жизнь она завидовала Тане, всю сознательную жизнь. Только это у Даши в лифчик спрятано золото, скрученные купюры. Грудь на размер выросла из-за такого, в сумке лежат первые брендовые шмотки, два флакона с духами и прочая дребедень, которая Таньке вряд ли бы светила. Этого барахла хватит, чтобы всех сидящих удивить до нельзя. У них зарплату на заводе второй месяц не выплачивают, а Даша сидит тут зажравшаяся. Правда убьют не сегодня завтра, но это другой разговор.       А теперь Даша сидит, как белая ворона и Таня будет завидовать уже ей. И как же ей будет от этого хорошо. Что наконец это она превосходит во всем распухшую двоюродную сестру. С которой всю сознательную жизнь сравнивали Дашу. Пускай не сегодня завтра ее убьют, зато стоя, а не на коленях. Зато в бою, той достойной смертью офицера.       — Это что?       — Шуба, — спокойно ответит Даша, — Шубы никогда не видела?       Молчание. Вот все ее родственники, которые крутили пальцем у виска, когда она поехала в Москву, когда упорно старалась там остаться, когда говорили согласиться на меньшее. А сейчас смотрели, как на чучело. Сами же сказали — расфуфыренная. Ей и так плохо, Витя ни жив ни мертв. А она здесь, как в ссылке. Не хотела приезжать, но пришлось. Только сейчас вдруг почувствовала, что и вправду не знает, что с ним в Москве. Может и нет его больше.       И ее слабость будет им подарком.       — Откуда? Откуда я тебя спрашиваю? — начнет причитать тетка, — Нет, ну вы видели?       — Заработала.       Спасибо за такой тон надо было сказать Яне, которая перед всеми этими дурацкими возможными встречами с друзьями учила ее держать спину ровнее и говорить спокойнее. Будто бы вся эта мишура — должное Даше. Будто бы все это уже было положено по праву рождения.       — Каким местом?       — Головой! Думай, что несешь! — заступилась за нее вдруг мать, — В Москве предостаточно порядочной работы, с ее образованием.       — Все, успокойтесь, — запричитает другая тетка, Надя, — Дашенька, будешь селедку под шубой? — она кивнула, — Танечка выходит замуж.       — За кого?       — Паш, представься, — тот подаст руку, — На молокозаводе работает.       — Приятно познакомиться, — пожмет ладонь и сядет около отца.       Она из другого мира, за эти три года, все слишком изменилось здесь. Или изменилась она. Сказать сложно. Рабочий с молокозавода. Скажи им, что греет себе место рядом с сынком банкира — вовсе заклюют ее к чертовой матери. А если вдруг всплывет с кем она спала, то скорее всего даже здороваться перестанут, ощущая эту классовую вражду. Да, ей крайне обидно от того, как с ней обращался Витя. Только нюанс состоял в том, что такого ей не устроят обычные люди. Ее не будут таскать по ресторанам, дарить дорогущие подарки. за один ноябрь в Метрополе была раза три. И с одной стороны хотелось выплюнуть это прямо в лицо, сказать, что ей могут такое устраивать, что на нее могут потратить за один день всю годовую зарплату. Только это вряд ли можно назвать любовью.       Зажралась Дашенька в Москве на чужих харчах.       В десять лет, после очередного удара от этой же тетки Нади, в деревне, куда ее часто возила мать, чтобы не мешала, Даша скажет сама себе, что жить, как они не будет никогда.       Ни-ко-гда.       Даша этого добилась. Правда рыдать отчего-то хочется.       — Тощая, как палка, — начнет дядя Толик, — Шубу купили, а пожрать нет?       — Конституция у нее такая, что ты лезешь?       — Кем работаешь?       — Экономист по финансам в компании, — соврет Даша для собственной значимости.       — Где? В чем еще?       — Контора! Фирма! Па, ну ты деревня!       — Москва приехала! Ни одного слова по-русски сказать не может!       Глаз с тарелки не поднимет. Может зря вообще выкаблучивалась, обижалась. Она ведь теперь даже не знает можно ей возвращаться в Москву или нет. Вообще ничего не знает. От этой пустоты захочется завыть. А вдруг его уже убили? Вот нет его уже! И что тогда думать? Как это решать все? Одно лишь понимание, что если его все-таки убили, то сиди тут Даше годок-другой в Новосибирске, среди вот этих вот людей. Лучше бы ничего не понимала, не думала, может и жила бы легче. Верила бы в то, что высокие и чистые отношения у них.       — Сережки-то какие, — снова начнет причитать тетка, — Это ж сколько они стоят?       — Я не знаю, мне подарили, — схватится за мочку, будто бы отбирать будут.       — Это же за какие заслуги такие подарки делают?       И снова противная тишина. Подарили и подарили, к чему столько шума — неясно. В Москве такого никто у нее спрашивать не стал бы никто. Может потому что знали, с кем она спит, а может с кем-то просто не была настолько близка знакома, чтобы знали всю ее историю. Только сейчас до Даши дойдет насколько дорого она стала выглядеть за полгода. В поезде-то заявили, что не шуба у нее, а атрибут новых-русских. Только сейчас об этом начала задумываться. Когда на столе стоит салат из морской капусты, которую Даша терпеть не могла. А в Москве ела черную икру в этом же самом Метрополе. Тут же даже обычной, красной не видали.       — А что мне не могут подарить сережки?       — Это ж кто такие подарки делает?       — Кто-то, да делает.       От взгляда Тани вовсе хотелось спрятаться куда-то ниже уровня моря. Еще бы — сорвала ее демонстрацию жениха, который якобы работящий и рукастый парень. К нему претензий не было, все живут по-своему. Просто случайно перетянула одеяло. Совершенно случайно. Перетянула так, что на нее смотрят, как на седьмое чудо света. Слишком поздно до нее начали доходить такие вещи, что сидела она с Витей даже не в уровне «выше среднего», а скорее в ново-богатом виде новой России.       — Ты что приехала! — крикнет ей мать уже на улице, — Что люди-то подумают? Ты в чем приехала?!       — Каникулы! Приехать нельзя?       — Нельзя! Нам кормить тебя нечем, у тебя там хоть картошка.       Отвратительно.       Отвратительно понимать, что тебя даже родители не ждут. В голове стучала обида. Не настолько она и дура, чтоб в мороз устраивать истерику. Да только нервы на пределе. Ей и без мамкиных истерик проблем хватает. Только мама-то об этом не знает. Даша и сама это понимала, но и рассказывать бы ей все равно не стала. Получила бы по первое число, а затем винили ее в безответственности. Мама же любила ей говорить о том, что нельзя мужика выше всего ставить.       Вот и поставила.       — Тебе денег мало?! — закричит Даша по среди дороги, — Я тебе настолько не нужна?       — Что тут делать тебе, объясни? Чтоб у меня снова под окнами Шестаков орал? Правильно! Меняй будущее на мужика! А в Москве с кем тогда связалась, что такое дарят? К бандитам небось пошла! Как начался с Шестакова этот криминал, так и не кончился? Он ведь до сих пор по тюрьмам! А ей все мало!       — Сколько можно?! — она остановится, — Подавись!       Кинет купюру номиналом пятьдесят долларов, поправит сумку на плече и ускоряя шаг пойдет в обратную сторону. Черта с два ночевать она у них будет. Выточенный общагой принцип «все свое ношу с собой» вырисовывался в виде сумки, где будут лежать документы и прочая хрень, которая может лежать в девчачьей сумке. В той, что оставалась у родителей будут лежать только шмотки.       Куда идти?       На Станиславского к бабушке. Вариантов было не так много. Будет мерзнуть на остановке, нервно оглядываясь по сторонам. Бабушка так вообще не в курсе, что она приехала. Но та хотя бы не выгонит. От обиды расплакалась — в автобусе прольет все слезы — тревожить бабушку хотелось меньше всего. Придумает себе алиби и просто отоспится, раз уж в Москве такой возможности не дали.       На улице уже темнота, от луны и то больше света, чем от фонаря.       — Бабуль, это Даша!       — Дарюшка! Как ты меня напугала! Телеграмму бы прислала хотя бы, что приедешь!       — Это спонтанно получилось, извини! — отряхивая снег с шубы ответит Даша, — Я с матерью поругалась, останусь у тебя?       Как будто бы это было в первый раз. Конечно оставит, куда ее в минус двадцать пять выставлять на улицу? Поставит тарелку щей, причитая о том, что Дашка появилась слишком неожиданно.       — Давай тебе пошьем что-нибудь? — будто бы успокаивая начнет она, — Баб Рая умерла.       — Да ты что?       — Да! Дети тканей отдавали, куда им они? Тоже ведь в Москву укатили, — Даша с оголодавшим видом будет хватать хлеб, — Случилось что-то?       — Нормально все, не переживай.       Нихрена у нее не нормально! Только сказать об этом бабушке совершенно нельзя — зря волноваться будет. Об этом Даша будет молча рыдать, глядя на ковер с оленями на стене. Вот почему все это с ней? Почему с того самого августа все пошло через одно место? Лучше бы вообще тогда в Метлу не ходила! И Светка жива бы была, да и с Витей бы Даша никогда не повстречалась. Быть может не упала бы в это моральное дно.       Ах если бы, да и как!       Бесполезно это все. Пошла у нее жизнь через одно место. Если все со всем плохо будет — нужно было бы взять академический отпуск. Даже здесь все через одно место пошло. Совсем непонятно, что делать. И жить дальше с мыслью, что Витя — никогда и не любил ее.

***

      — Дашка, живой и счастливый, блять, — заворчит ей Ваня в трубку, — Даже не греется будто бы, что ты уехала из-за него.       Тогда и вправду не стоило бы и ей переживать. Договорились, заказали звонок ровно через неделю после приезда. В помещении должно было быть теплее, но Дашу, как морозило — так и морозит. Значит живой. С одной стороны, Дашка крайне обрадовалась, но с другой последняя фраза ничего хорошего от Вани предвещать не могла. Похоже все дошло до самого края, когда последний человек в ее окружении, которому Витя относительно нравился, заявил что-то крайне язвительное.       — Пробили его?       — Женя попытался, но погоды кроме как «живой» не сделало, — послышится хлопок двери сзади, — А Наташа вот узнала, — на этом моменте что-то окончательно рухнуло в груди, потому что Цыренова могла выдать только крайне грязную информацию, — Счастливый у нее был, с кентом девок снимали отдыхать.       — Спасибо, Вань, правда, — затараторит Даша в трубку, — Билеты тогда куплю, когда приеду пока не знаю.       — Приезжай, нормально все будет.       В каком-то тумане выйдет из телеграфа, громко хлопая дверью. По щекам текли горячие слезы, которые в мороз ощущались даже больнее. Она будто бы землю переставала чувствовать под ногами, так все кружилось в голове. Лицо щипало, в лицо летел ледяной снег, практически метель. Может и не искали его, просто хотел избавиться от нее с каким-то редким садизмом. Только за что? За то, что редкая прилипала? За то, что не чувствует, когда стоит закончить общение, а не бегать, как последняя дворовая псина?       Почему дворовая?       Потому что породистые явно цену себе знают.       Тогда уж Витя просто хотел от нее избавиться, раз уж живой и здоровый сидел в Наташкином клубе Доллс.       Мог же куда мягче послать ее, как взрослые люди свести общение на нет. А не так, когда тебя выкидывают на мусорку, как надоевшую игрушку. Разломать эту игрушку и выбросить. Ей было действительно легче от того, что он живой и все с ним хорошо. Но возникала вдруг редкая жалость к себе. Даша ненавидела себя жалеть, но именно сейчас стало до того обидно. Словно убили.       У него там все хорошо, а ее тут…       — Снимай, — к шее прикоснется что-то холодное.       Казалось, что «это» прямо сейчас оторвет ей голову.       — Что?       — Шубу, — реагировать нужно было быстро.       — Пацан, на сережках разойдемся? Куда я без шубы в метель? — полезет под платок сдергивая сережки, — Держи.       Он глаза вытаращит на такую скорую добычу. А Даше все равно. Это Витины серёжки, поэтому пусть уйдут они, вместе с ним самим. Телефон ушел, лежит где-то у Жени, сережки сейчас отдаст. Все раздаст, чтобы закончился этот мрак. Это будет ощущаться скорее облегчением, чем горестью. Сколько они стоят интересно? Она знать не хотела. Знала только почему ее тут грабят, а она не испытывает ни каплю тревоги. Развернется на каблуках, разглядывая чужое лицо, которое ждет вторую сережку. Леска с шеи уже ушла пару секунд как. Спрячет ладонь с сережками в карман.       — Мы же в одной школе учились, помнишь?       Он еще больше испугается. Попятится назад, словно и вправду угрозу почувствовал. Только у Даши своя цель — она вдруг поняла, почему тогда, осенью, Лена пихала ей свои сережки. Теперь она желает сделать тоже самое. Ей не жаль этих бриллиантов, только бы легче стало в душе.       — Даша? Ты с Шестковым… — зачем-то достанет снова сережки начнет совать ей обратно эти чертовы сережки.       — Держи сережки, — закроет чужую ладонь, — Тебе нужнее.       Как будто бы она не знала, что впроголодь сидят они здесь. Знала, а потому отдала их скорее с радостью. Никакого Вити в ее жизни не будет, сама себе сказала. Парень был значительно младше, скорее подросток, чем взрослый. От этого еще больнее станет. Даша отчего-то понимала с каким голодом отбирали у нее здесь, в Затулинке. Она знала все его чувства даже лучше, чем он сам.       — Их подарил нехороший человек, поэтому забирай, — всхлипывая ответит Даша.       Пацан сиганет что есть мочи. А Даша уже успокоиться, скорее с благодарностью воспримет эту ситуацию. Ей легко достались эти сережки, значит и ей нужно отдать их. С удовольствием раздала бы все, что подарил, шубу бы сняла, если бы было, что надеть кроме нее. С ней все нормально, у нее все, блять, хорошо. Она не планировала идти обратно к бабушке, она пошла к матери. Пусть уж лучше наорет на нее, впишет ей по первое число за гулянки с мужиками вместо учебы. Она это заслужила.       Будет стоять с красными щеками на пороге, мама отчего-то даже пускать не будет. Просто остановит и будет разглядывать, словно пыталась считать все, что видела в Даше сейчас.       — Что случилось?       Отца в комнате не намечалось, только Даша все равно ощущала какой-то скандал в воздухе, отчего и останется стоять в коридоре. С сапог и шубы будет спадать и таять снег.       — Нормально все, — улыбаясь ответит Даша, — Что у вас случилось?       — Хрусталь из серванта унес, — она смотрела как-то сквозь Дашу, — Что у тебя случилось, — только ничего говорить не хотелось, — Я же чувствую, что что-то случилось, — повесит на плечики шубу, — Сережки…       — Сняли только что, — а слезы отчего-то лились по щекам даже в покое, — Ничего страшного, мне же их подарили, да? А кто подарил не человек, а говно. Поэтому мне все равно! Мне все равно, понятно? Мне насрать!       — Что он сделал?       Холод вдруг сменился на какой-то обеспокоенный тон. А Даша ускачет в ванную, не успевая закрыть за собой дверь. Вот теперь накатила самая настоящая истерика, которой не было с ней, наверное, со времен смерти Светы. Да даже если сравнивать с августом, сейчас случилось что-то сильнее. Скатится на пол, чувствуя, как больно прошлась по холодному краю ванной спиной. Она бы слова сказать не смогла. Только ее правда напугало в тот момент, что мама правда может ее жалеть.       — Даш, ну нельзя так, — останавливаясь в дверном проеме начнет она, — Руки ноги на месте, не залетела? — Даша только головой замотала, — С остальным разберешься. В Москву же сама уехала, третий год держишься, а сейчас из-за какого-то мужика воешь?       Какой-то.       Он не какой-то.       Он Витя.       Облегченья это не принесло. Она даже слова произнести не сможет, только и будет всхлипывать, упираясь лбом в колени. Почему с ней можно так обращаться? Почему с ней вообще это происходит? Почему…       — Даш, ну хочешь чая? Хочешь кисель сделаю, там оставалось чуть-чуть, — никакой реакции не последует, — Я знала, что не просто так у тебя шуба с сапогами.       — Пусть их отец тоже пропьет! — взвизгивая ответит Даша, — Пусть вообще все синим пламенем горит! Хочешь денег дам? — подскочит к сумке, — Пятьсот всего, забирай! Хочешь шубу себе забери, не надо мне ничего!       — Даш, успокойся, мы придумаем что-нибудь, — держа в руках купюры начнет Вера, — Давай шубу в покое оставишь! — дергая ее назад из коридора в комнату, — На меня посмотри! Шубу положи! Деньги на дороге не валяются, — вцепиться в предплечье смертным хватом, сажая рядом на диван, — Хочешь на рынок сходим, дубленку вместо шубы возьмем? Мне зарплату выдать должны, Даш?!       Шуба свалиться с колен на пол.       — Хочу, — уже тихо скажет она, — А отец где?       — Выгнала его к чертовой матери, — ей будто бы совсем все равно было, — Даш, ну хорошая же шуба, что ты взъелась? Вон, к Людке сходим, она на рынке торгует, купим дубленку. Не хуже остальных, чтоб была. Она с Турции чего только не возит! — сил хватало только чтобы смотреть в одну точку, — Вот сколько захочешь тут и пробудешь.       — Оставишь себе тогда шубу? — с клокотом спросит Даша.       — Оставлю! Почему не оставить? Следить правда надо, чтоб отец не вернулся и пропил.       А Вера Андреевна отчего-то все понимала. Понимала, что связалась вероятно с небедными людьми, а потому вряд ли приличными. И то, что сейчас происходит то, что происходит, скорее логичный исход этой красивой жизни, где у Дашки в ушах бриллианты, соболиная шуба и кожаные сапоги. Денег вероятно немерено, раз одевают так. А потому и было так жалко.       Но не потому, что просрала Дашуля шанс.       А что ее купили и растоптали.       Потому что не видела Даша другого варианта, потому что было у нее детство и юность впроголодь, что не могли ей вещи покупать, а не с чужого плеча. И винить в этом было кого, хотя бы об этом думала тогда Вера Андреевна, гладя по голове, как маленькую, Дашу. Быть может было бы у нее другое детство, не соглашалась бы на такое, из-за чего сейчас воет она в три ручья. Может быть имела бы какое-то самоуважение к себе. Будь она сытой, не шла бы на такое.       И пусть Вера дальше будет думать о том, что вся эта демагогия происходит из-за ее работы в банке еще летом. И пусть она так и не узнает о Вите. Потому что Даша все еще верит, что это не точка, а запятая.       — А что с Германом сейчас?       — Женился, — тихо начнет она, — Дочка родилась, — с тяжелым вздохом продолжит, — Дашей назвал.       А сама Даша только еще добавит пару слез в эту истерику. Ей бы хотелось понять, с какого момента все покатилось в одно место. Может совсем не нужно ей было в Москву ехать? Жила бы здесь, может куда счастливее была. Москва ее слезам все равно бы не поверила. Москва словно лишает всего живого, проверяет тебя на стойкость постоянными катаклизмами. Москвичи этого ощущения никогда не поймут, когда ты сидишь, пытаешься вкусить глазами все то, что видишь впервые. И боишься ощутить откат назад. Словно отберут у тебя все это скоро.       — Все еще будет, Даша! — ставя чайник на плиту начнет Вера, — Вот обидел тебя один, да? Другого найдешь! Да хоть десять их заведи, только учись и работай. А выйти замуж не напасть — замужем бы не пропасть, как у нас бабушка говорит?