Последняя песнь

Треск рассёк воздух, точно кто-то разорвал само небо. Из тьмы вышел человек. Или не человек. Он был слишком большим, слишком массивным, словно сама тьма, сросшаяся с плотью. Его лицо, иссечённое шрамами и ожогами, напоминало старую, потрёпанную временем маску, которую носили слишком долго. Но глаза... их не было. Лишь два тёмных провала, в глубине которых мерцали слабые, болезненные огоньки, как умирающие угли. Плащ за его спиной трепыхался на ветру, чёрный, потрёпанный, точно саван. Голова увенчана оленьими рогами — огромными, витиеватыми, точно высохшие ветви дерева, пережившего тысячу зим. Он был ужасен. Он был мерзок. Но он смотрел на неё с болью. Маленькая девочка дрожала, сжав кулачки, уставившись на него снизу вверх. Губы её мелко подрагивали, взгляд метался по сторонам. Морго не шевелился. Потом медленно, осторожно опустился на одно колено, будто опасаясь, что если он сделает резкое движение, она сорвётся и убежит. Он протянул руку, покрытую рубцами, когтистую, страшную, но не угрожающую. Неудача всхлипнула. Она провела тыльной стороной ладони по лицу, размазывая слёзы, но они только катились с новой силой. Она подошла. Медленно, будто маленький напуганный котёнок, что тянется к чему-то страшному и неизведанному, но в этом страшном — единственное тепло, что он когда-либо знал. Морго не шевелился, не дышал, только позволил ей самой сделать этот шаг. И тогда он заключил её в объятия. Лёгкие, почти невесомые. Она была такой маленькой. Такой хрупкой. Раньше он слушал её рассказы с безразличием, как слушают старую, заезженную пластинку. Она говорила о матери, которая её не замечает. Об отце, которого боялась. О доме, который не был домом. Он не должен был заботиться. Он не должен был чувствовать. Но сейчас маленькая девочка плакала у него в руках, сотрясаясь от рыданий, и он не мог ничего сделать. Он просто держал её. Слёзы пропитывали его плащ, кожа под ними покалывала, точно что-то чуждое, непривычное. — Это конец? — всхлипнула она. — На этом всё? Я исчезну? Я не хочу… не хочу исчезать… Она смотрела на него, в глазах её было столько ужаса, что даже он, питающийся страхом, не мог выдержать этого взгляда. Он обманывал её. Он обещал ей счастье. Он вел её за собой, чтобы пожрать её душу, как делал это столько раз прежде. Но почему он не мог этого сделать? Почему сейчас, когда её тонкие ручки сжали его плащ, он думал только о том, что больше никогда не сможет этого почувствовать? — Ты не исчезнешь, Неудача. — Его голос был ровным, но внутри всё ломалось. — Не нужно плакать. Совсем скоро ты будешь спокойна. Он смахнул слезу с её щеки. Быстро. Легко. Он знал, что она должна уйти. Он знал, что так и будет. Но что-то внутри разрывалось. — Не забывай меня, Неудача. Он сказал это шёпотом, почти неосознанно. Понимал что этот проклятый Лис Бенджамин победил,добился своего. — Ведь я… уже точно не забуду тебя. Её щёки были тёплыми. Он никогда раньше не чувствовал этого тепла. И больше не почувствует. Впервые он не хотел отпускать. Впервые сердце сжалось так, что, казалось, вот-вот треснет. Но выбора у него не было. Всё случилось слишком быстро, слишком резко, слишком больно. Время стекало сквозь пальцы, ускользало, и он знал — это последние секунды, последний миг, когда она здесь, рядом, когда он ещё может удержать её, хотя бы чуть-чуть. Неудача уйдёт. Скоро. Слишком скоро. И он больше не увидит её круглого, светлого личика. Не услышит её голоса, её нескончаемых разговоров, её смеха, что звенел, будто утренний ветер в листве. Он сжал её крепче, как будто мог оставить её здесь, удержать. Но нет. Пришло время. И Морго отпустил.