Тишина, разорванная плачем

Зоопарк остался позади, растворившись в вечернем воздухе, но чувство тревоги тянулось за ней цепким следом, будто грязь, прилипшая к ботинкам. Звери так и остались в своих клетках — мрачные, неподвижные, с пустыми, безжизненными глазами. Они не выглядели живыми, но и не были мёртвыми. Что-то среднее, застывшее между одним и другим, как и она сама. Рамирес шла медленно, как во сне. Мир вокруг был странно размытым, будто картинка в старом кинопроекторе, который вот-вот окончательно заест плёнку. Она задержалась слишком долго. Мама, наверное, уже ждёт. Хотя… ждёт ли? В памяти всплывает её лицо — уставшее, чужое. Вечером, когда она думает, что дочь уже уснула, женщина наливает в стакан что-то алое, медленно, словно боясь пролить хоть каплю. Садится у окна, смотрит в пустоту. Её взгляд тогда бывает особенно тяжёлым, особенно далёким. О ее бессонных ночах можно было прочитать на ее лице,на этих морщинках и темных синяках под глазами. Рамирес любила маму. Но любит ли мама её? Мысль, не дающая покоя. Маленькая, как комочек пыли, но с каждым днём становящаяся всё больше, всё навязчивее. Если мама её не слышит, если её слова для неё — пустой звук, значит ли это, что она не хочет слышать? Она остановилась, чувствуя, как сжимается горло. — Не понимаю… ничего не понимаю! Слова сорвались сами собой, резко, больно. — Что происходит? Мистер Голос, мне страшно! Мне кажется, я какая-то… не такая. Мир вокруг сжался, стал тесным, как маленькая коробка. В груди бедняжки забился испуганный зверёк. — Никто… никто из этих людей меня не слышит. Как и мама. Вспышка — тёмная улица, машина, свет фар, металлический скрежет. Холод. Дыхание сбилось, ноги задрожали. — Мама, как и все эти люди… Может, она просто не любит, когда я говорю. Может… я ей не нужна. И тогда всё стало кристально ясно. Последнее, что она помнила — свет фар, несущийся прямо на неё,как яркий луч ослепил ее. Рамирес сделала шаг назад, точно отступая от самой себя. — Я… меня больше нет. Её голос прозвучал ровно, но сама она вся дрожала. Морго молчал. И вдруг из пустоты возникли его руки — большие, когтистые, с тёмной, пересохшей кожей. Одна осторожно сняла с неё розовый берет, другая несмело коснулась волос. Раньше, когда мама расчесывала её, всегда делала это грубо, нетерпеливо. Она больно дёргала волосы чтобы наконец-то домучить эту несчастную косичку. А здесь… здесь было что-то совсем другое. — О, Неудача… Воздух вокруг будто сгустился, стал вязким, тяжёлым. — Не позволь слезам сломить тебя, — голос его звучал мягко, размеренно. — Я знаю, какая ты храбрая. Ты сильнее, чем думаешь. Её дыхание перехватило, но вместо облегчения внутри что-то вспыхнуло. — Хватит! — она резко отступила назад, глаза её блеснули. — Ты мне врёшь! Он замер, а затем медленно опустил руки. Эти когтистые руки единственное что можно было увидеть,все его тело оставалось все таким же невидимым для маленькой Эрнандес. — Не трогай меня… просто скажи мне правду. Ветер тихо прошелестел в ветвях. — Почему никто меня не видит? Почему не обращает внимания? Я не такая глупая, и ты больше не сможешь меня обманывать. Пауза. Долгая, как вечность. — Говори! Он смотрел на неё. Он должен был соврать. Как всегда. Но её взгляд… её взгляд прожигал насквозь. — Юная леди, что за нелепости? — Вы снова врёте… Она сглотнула, голос её звучал тихо, но отчётливо. — Врёте-врёте, лжец! Он чувствовал, как внутри всё напрягается, как что-то старое, привычное, начинает рушиться. — Меня больше нет. Эти слова ударили по нему сильнее, чем он ожидал. — А вы знали. Он не издал ни звука. — Вы знали и молчали всё это время! Я так и знала..нельзя было доверять вам. Вороны каркнули над головой, разлетаясь в стороны. Он должен был сделать это сейчас. Он должен был сделать это ещё тогда, в самом начале. Она была его добычей. Таков был его удел. Всегда. Он следовал за детьми, обещал им счастье, вел их до самого конца. И когда приходил момент — срывал маску, разрывал тонкую пряжу жизни и безжалостно пожирал их души. Он делал это веками. Он делал это легко. Но сейчас… Он не двигался. Его руки застыли в воздухе. Он слышал её рассказы — о матери, которая не замечает её, об отце, которого она боялась. Он должен был смеяться над этим, ведь люди для него — не более чем игрушки, пища. Но почему тогда он не смеялся? Почему с каждым её рассказом он чувствовал странную тяжесть? Почему он ловил себя на мысли, что хочет, чтобы она не грустила ? Чтобы верила ему? Чтобы шла за ним не из-за пустых обещаний, а потому, что… Нет. Это неправильно. Это не должно быть так. Но… было.