6

      Дарья проснулась в светлой комнате. Ослепляющей, стерильной белизне. Запах теперь был другим — антисептическим, чистым. И воздух был прохладным, почти холодным. Больница. Она была в безопасности?       Ее тело кричало в знак протеста, когда девушка двигалась. Каждая мышца болела и пульсировала. Ее кожа казалась сырой, в синяках, изнасилованной. Она была голой под хрустящими белыми простынями. И там, сидя в кресле у кровати, был Авель.       Все еще лысый бледный, излучающий этот тревожный холод. Он наблюдал за ней. Эти черные ямы глаз были непроницаемы.       Авель: «Ты проснулась.»       Ровный голос, лишенный интонаций.       Девушка попыталась заговорить, но горло у нее пересохло, голос стал хриплым.       Дарья: «Где…?»       Авель: «Моя больница.»       В голосе прозвучало что-то вроде веселья.       Авель: «Назовем ее так. Более… податливая на ряд услуг, чем государственная.»       Дарья: «Почему... почему я здесь?»       Авель: «Потому что ты выжила.»       Он наклонил голову, легким, тревожным движением.       Авель: «Большинство не выживают. После встречи со мной, как у тебя. Нашей связи. Я имею ввиду интимной.»       Интимной. Слово повисло в стерильном воздухе, тяжелое от невысказанного ужаса. Рука Дарьи инстинктивно потянулась к горлу, затем ниже, к телу, все еще пульсирующему, все еще болевшему. Ни до куда не добраться. Она привязана к постели. Девушка чувствовала себя использованной. Разбитой. И что-то еще… чего она не могла понять.       Она пошевелилась, пытаясь сесть, и острая, жгучая боль пронзила шею. Она попыталась коснуться ее. Бес толку. И только сейчас девушка заметила зеркало перед собой. Потрепало ее знатно. Дарья повернула голову, открывая ноющую от боли часть шеи. Две маленькие проколы, близко друг к другу, чуть ниже уха. Как следы зубов. Но слишком маленькие, точные.       Ее взгляд метнулся к Авелю. Слухи. Шепот. Сказки… Теперь она поняла, почему его боялись. Она сама почувствовала этот желанный страх. Девушка не хотела произносить, мелькнувшее в голове. Слова сами вырвались?       Дарья: «Вампир.»       Губы Авеля дернулись, самое близкое подобие улыбки, которое она видела на его лице.       Авель: «Умная девочка. Но. Вурдалак более верно. Это не шутка, не попытка напугать, не ложь. Просто факт, с которым ты будешь жить.»       Вурдалак. Фольклорное. Мифическое. Мертвое существо тьмы, питающееся живыми. Неестественное, нечестивое. И он... был перед ней. И он... изнасиловал ее. Питался ей.       Паника схватила Дарью за горло. Она попыталась отползти назад, убежать. Но ее конечности были тяжелыми, не слушались. Она вспомнила и огляделась. Ремни, мягкие, но прочные, привязывающие ее запястья и лодыжки к кровати.       Авель: «Не беспокойся.»       Его голос был по-прежнему спокоен, но теперь в нем звучала сталь.       Авель: «Ты никуда не пойдешь. Это моя больница. С недавних пор все чем владел отец… все, что он построил стало моим. И людей это тоже касается.»       Дарья: «Твоим? С хера?»       Авель: «Отец был гандоном. Но талантливым. Хотел, чтобы я держался от этого мира подальше. Хоть за границей, хоть в другом регионе. Лишь бы в бизнес не лез. Боялся. Такие как он боятся за детей. Прекрасно знают, что, если вырос соевый мажор, после твоей смерти его закопают. Исключения есть. Однако, они закрепляют правила. Я же исключение исключений. Он этого так и не понял. Старел. Стал предсказуем. Думал, что все делает правильно. Я тоже в это верил. Пока он не решил от меня избавиться. Редкая форма шизы, когда человек сжигает все мосты, желая породить хаос после себя. Пришлось его разочаровать. Мне нравится среда, в которой он крутился. Она полна питательных людей, которых не жалко. Но да ладно. Хватит болтать. Харонов старший почил. Младший пост принял. Сейчас остается только одно.»       Авель встал, двигаясь к ней, его движения были нервирующе грациозными, почти кошачьими. Он навис над Дарьей. Его тень падала на ее лицо.       Авель: «Мне нужны… дети. А ты, Дарья… ты первая женщина, которая выжила. Чью кровь я попробовал, но не выпил. Та, что боялась, но… кайфовала. Ты особенная.»       Дети. Это слово ударило Дарью, словно физический удар. Дети. Она ненавидела детей. Всегда ненавидела. Ноющих, нуждающихся, жадных маленьких паразитов. Антитеза всего, что она ценила.       Дарья: «Нет. Нет. Я... Я не могу. Я не буду! У мертвых не может быть детей! Это бред!»       Слова были пронизаны истерикой.       Дарья: «Ты мертв! Ты… тебя нет!»       Авель полез внутрь куртки, вытащил ступку бумаг. Он протянул их ей. Результаты беременности. Неоспоримые и положительные.       Дарья уставилась на документ, затем снова на Авеля. Ее разум кружился, тело дрожало. Невозможно. Это было невозможно. Мертвецы не могли... Дети-вурдалаки? Какой ужас она выпустила на волю? Что за чудовище росло внутри нее? Что за бред!? Какого хуя вообще происходит!? С хера она принимает все на веру!?       Крик зародился в ее груди, безмолвный, внутренний. Чистого, неподдельного ужаса. Не просто физический страх, а что-то более глубокое. Терзающее душу. Ужас жизни после… Всего того дерьма, что удалось пережить. Окончательное нарушение. Быть использованной, сломанной, оскверненной и теперь... стать сосудом. Машиной для размножения?       Она зарыдала, дергаясь в петлях. В ловушке и беспомощная. Беременна отродьем вурдалака. Пленница в его больнице. Рабыня телом и душой. Феликс был мертв. И ее кошмар... только начинался. Живот горел, как от кислоты.       Авель вышел, хлопнув дверью.       Дарья орала, пока горло не порвалось. Но боль внутри… она была живой. И ребенок тоже.