5

      Нижний Новгород всегда пах как что-то умирающее, но сегодня запах был усилен. Симфония гниения и пламени, которая царапала ноздри Дарьи, когда она резко остановила BMW. Здание Нахирова. Или то, что от него осталось. Пламя лизало небо, оранжевые зубы жевали ночь.       Кучка бледных лиц съёжилась от ада, дымясь и дрожа от осеннего холода.       Дарья: «Какого хуя!? Что случилось?»       Девушка проталкивалась сквозь них, словно они были сраными манекенами. От них пахло дымом и мочой. Вблизи это чувствовалось еще сильнее.       Худой парень с обожженным рукавом и глазами, круглыми как желток яичницы, пробормотал       Парень: «Нахиров... вернулся в кабинет... вместе с ним.»       Дарья: «С кем!?»       Ее голос треснул, как сухой лед. Она покинула здание всего несколько часов назад, а теперь это?       Вмешался другой голос, более глубокий и спокойный, несмотря на дрожь.       Мужчина: «Лысый. На отмороженного похож. Мы спрашивали начальника кто это. Нам велели заткнуться и продолжать работу.»       Авель? Может ли это быть сын-призрак Феликса. О нем шептались. Слухи то еще дерьмо. Дарья отмахнулась от них — сказки для слабовольных. Теперь, глядя на лица вокруг нее, бледные и искренне напуганные, она не была так уверена. В конце концов, Виктор тоже о нем болтал. А потом сдох, как тупая сука.       Парень: «Он начал пожар. Просто... начал. Охранники пытались вытащить начальника. Хаос. Мы услышали... выстрелы. Побежали. Не могли оставаться.»       Дарья: «Выстрелы? Охранники? Они еще внутри?»       Толстый ублюдок в рваной рубашке и с лицом, похожим на чайник, уныло кивнул.       Толстый: «Большинство. Не выбрались. Нахиров... и тот... все еще внутри, когда мы бежали.»       Внутри пылающего левиафана. Кровь Дарьи забурлила. Страх? Да, холодок в животе. Но что-то еще. Горячее и отчаянное. Она потеряла Феликса, жестокого и прекрасного ублюдка, которому она отдала все. Теперь, все что в ней пробуждало какие-либо чувства, было связано с разборками в Череполомах. Может быть, этот... отмороженный... мог бы предложить что-то еще. Более темное.       Она не сказала больше ни слова. Просто повернулась и пошла к аду.       Сначала ее ударил жар. Волна обжигающего воздуха, которая опалила ее ресницы. Затем запах, более густой, едкий и приторный — горелая плоть. Человеческая.       Вход представлял собой зияющую пасть из искореженного металла и дыма. Никаких охранников, никаких криков, только рев огня и треск рушащейся древесины. Она шагнула в ад.       Внутри неё просто пылало. Все было выпотрошено. Как будто какое-то чудовищное животное прорвалось сквозь здание, оставляя за собой след из резни. А тела... Господи Иисусе. Не только сгорели. Разорваны на части. Конечности вывернуты под невозможными углами, грудная клетка разорвана, внутренности вываливаются наружу, как требуха из мясной лавки. Воздух был густым от крови и тошнотворно-сладкого запаха жареного мяса.       Это были не просто мертвые охранники. Это были… оскверненные, оттраханные куски мяса. Как будто кто-то пировал ими до того, как огонь охватил их. Сапоги Дарьи хрустнули чем-то мокрым и песчаным. Она не хотела смотреть вниз.       Она двинулась вглубь офиса, влекомая болезненным любопытством, потребностью увидеть худшее. Свет от камина танцевал в гротескных узорах на стенах, окрашивая сцену в оттенки рыжего. Теперь жара была невыносимой. Пот стекал по ее лбу, одежда прилипала к коже.       И тут Дарья увидела его. Или то, что от него осталось. Нахиров. Развалился на своем роскошном ковре, которым всегда хвастался. Удивительно, но стоил больше, чем небольшая квартира. Теперь он был обугленным и дымящимся. Сам Нахиров — почерневший, неузнаваемый комок. Но там был кто-то еще.       В центре, практически нетронутый пламенем, сидел человек. Лысый, бледный как смерть и неподвижный как ебаная статуя. Он не двигался, не вздрагивал, когда вокруг него бушевало пламя. Он просто сидел там, излучая холод, который прорезал жар. Неподвижность, которая кричала о неправильности.       Лысый. Кожа — серая шкурка, обтянувшая череп. Глаза — две щели, из них сочится мрак. Сидит, ноги на столе, в руке — бутылка виски, не пъет.       Дарья: «Авель?»       Она выдохнула. Слово случайно вырвалось, но ствол дрогнул сознательно.       Мужчина резко уставился на нее и встал. Рост под два метра, кости хрустят, как сухие ветки. Улыбнулся — десен нет. Зубы острые, желтые.       Лысый: «Дарья, верно?»       Голос шипел, будто из-под земли.       Три выстрела. Бах-бах-бах! Пули впились в грудь, черные дыры задымились. Мужчина рассмеялся. В этом смехе не было чего-то человеческого. Он звучал как что-то противоестественное.       Ярость, горе, отчаянное, извращенное любопытство и да, темный, неоспоримый трепет, все переплелось внутри нее. Дарья не думала. Она просто двинулась. Бросилась на него. Гортанный рев вырывался из ее груди. Годы тренировок, годы насилия влились в эту атаку. Она была быстрой, смертоносной. Оружием, отточенным самим Феликсом.       Мужчина даже не моргнул. Когда она приблизилась, занеся кулак назад, он двинулся. Не с быстротой, а с чем-то другим. Что-то… неправильное. Словно сам воздух сдвинулся, подчинившись его воле. В один момент он сидел в кресле. В следующий он оказался перед ней, преграждая ей путь. Движения были слишком быстрыми и плавными, словно только что ускорили фильм.       Ее кулак попал, или ей так показалось. Не было никакого удара. Это было похоже на бой с воздухом. А затем его рука оказалась на запястье Дарьи. Ледяная, кости как железные зажимы. Боль взорвалась в ее руке, раскаленная добела, обжигающая. Он не просто заблокировал ее удар. Поймал его, нейтрализовал, с непринужденной легкостью.       Прежде чем девушка успела отреагировать, его другая рука метнулась вперед. Пальцы были как бритвы и сжали горло Дарьи. Он схватил ее. Не сокрушая, пока нет. Просто достаточно, чтобы перекрыть дыхание. Послать толчок ужаса. Она царапала его руку, ногти впивались в ледяную плоть, но это было похоже на попытку сдвинуть камень.       Он поднял ее, легко, презрительно, будто она ничего не весила. Ее ноги болтались в воздухе. А он был обжигающим и густым от запаха ее собственного страха. Она задыхалась. Ее зрение затуманивалось. Глаза мужчины, эти черные дыры, сверлили девушку. Там не было ничего человеческого. Только холодный, древний голод.       Он снова заговорил. Голос по-прежнему был сухим и шелестел, но теперь ближе, прямо ей в ухо.       Лысый: «Ты шлюха моего отца. Скажи, он не научил тебя ничему? Например, что такое уважение?»       Шлюха. Слово имело привкус пепла. Но где-то в глубине души вспыхнуло что-то извращенное. Феликс называл ее еще хуже. И ей это нравилось. Девушка расцветала от этого. Это было... то же самое? Но темнее, холоднее, бесконечно опаснее. Воистину сын своего отца. Хоть слово и мягче, но то как сказано…       Он ударил ее спиной о стену. Это выбило воздух из легких. Боль вспыхнула в позвоночнике Дарьи. Но она была далекой, приглушенной, затмеваемой первобытным страхом, который грозил поглотить девушку. Он держал ее прижатой. Хватка была подобна тискам, тело излучало леденящую ауру, которая, казалось, высасывала тепло из воздуха.       И тогда он начал бить.       Не дикие, неконтролируемые удары. А точные и жестокие. Кулак в живот, сгибающий ее пополам. Локоть в ребра, ломающий кость. Колено в бедро, посылающее агонию вверх по ноге. Каждый удар был выверенным, преднамеренным, рассчитанным на то, чтобы причинить максимальную боль с минимальными усилиями.       Она пыталась сопротивляться, отчаянно размахивая конечностями, но было бесполезно. Авель двигался вокруг, сквозь нее, словно девушка была учебным манекеном. Он был везде, ударяя, и она не могла дотронуться до него. Сила мужчины была нечеловеческой, скорость невозможной. Сверхъестественной. Слово кричало в ее мозгу. Это был не просто Авель. Это было что-то… другое.       И пока сыпались удары, что-то скручивалось в Дарье. Боль была настоящей, висцеральной, глубокой. Но под ней начал расцветать странный, постыдный жар. Страх, боль, полная беспомощность... все это питало что-то внутри нее. Нечто темное и голодное, что она держала глубоко погребенным, даже от себя.       Ботинок Авеля вдавил ее лицо в пол. Щека треснула, зуб вылетел.       Авель: «Еще один бесполезный кусок мяса. А ведь о тебе слухи шли. Интересные весьма. Маньячка обожающая боль. На деле, взрослая, слабая, тупая девчонка.»       Мужчина волочил ее за волосы к столу.       Он швырнул ее на дерево, край врезался в поясницу. Одно молниеносное движение ладонью Авеля и футболка порвалась — грудь выплеснулась наружу. Как и несколько капель крови. Дарья взвыла, пытаясь прикрыться, но он схватил запястья, скрутил за спину проволокой. Откуда достал? Хуй знает. Но руки ныли от боли.       Авель: «Посмотрим, чем ты так нравилась отцу.»       Он провел пальцем по животу. Ноготь вновь разрезал ее кожу — кровь брызнула.       Девушка выругалась, плюнула ему в лицо. Слюна шипя скатилась по щеке.       Дарья: «Хуйло! Я тебя убью!»       Авель рассмеялся, расстегнул ремень. Штаны упали. Его член — черный, жилистый, с вздутыми венами. Пахло гнилью.       Авель: «Нет, сучка, это я тебя.»       Она боролась в его железной хватке, но он без усилий прижал ее к стене. Дарья почувствовала электрическое покалывание мазохистского желания. Глаза Авеля засияли ярче, когда он прижал свое тело к ее.       Он вонзил зубы в мягкую плоть ее шеи, проливая кровь. Шокирующее удовольствие-боль взорвалось в Дарье. Она застонала и обмякла в его объятиях.       Дарья: «Бля…дь…»       Он развернул ее и толкнул лицом вперед к грубой каменной стене. Дыхание вырвалось из Дарьи, когда Авель вонзил колено ей в поясницу, заставив ее лечь. Она почувствовала, как он срывает с нее штаны, обнажая ее голую задницу.       Девушка задыхалась. Тело дергалось в конвульсиях.       Но там, в глубине, где боль стала белой, что-то дрогнуло. Тепло. Грязное, липкое, но…       Он бил ее, методично. Кулак в ребра — хруст. Ладонь по лицу — губа лопнула. А она… смеялась. Слезы, кровь, а смех лез из горла, хриплый, безумный.       Дарья: «Да… сильнее!»       Она плевала кровавыми пузырями. Член Авеля казался невообразимо огромным, достигая глубин, о которых она и не подозревала. Слезы текли по ее лицу от ошеломляющего ощущения.       Ее соски терлись о грубый пол с каждым сильным толчком, добавляя мучительного экстаза. Яйца Авеля шлепали по ее чувствительному клитору. Давление росло у основания ее позвоночника, сильнее, чем все, что она чувствовала со времен Феликса... Нет, это было сильнее.       Авель оскалился, схватил за бедра, впивая пальцы в плоть и вгоняя глубже. Дарья выла от странного восторга. Руки его, холодные как у трупа, сжимали грудь — синяки цвели фиолетом.       Дарья: «Кончай, тварь!»       Оргазм накатил волной, грязной и жгучей. Дарья взвыла, тело выгнулось, ногти вонзились в его спину. Плотина прорвалась. Волна чистого, неподдельного удовольствия нахлынула на нее, затмив боль, стирая все, кроме ощущения полной, абсолютной доминации. Стоны сорвались с ее губ. Звуки, которые были одновременно и агонией, и экстазом. А затем — благословенная тьма.       Она не слышала, как Авель рычал, кончая. И не чувствовала, как что-то липкое, едкое заполнило ее внутри.