Глава 11: Группа

Выписка из Системы Идентификации Сотрудников «Паспорт-Дигамма», узел «ИЦ «Алый-042», корпорация «Тахион» ------ ФИО: Самарский Сергей Иванович Идентификатор: 077Ф4Б4Д-584Б-5АЦ6-8ЦАЦ-214Ф8ЦФ57БД8 Структурное подразделение: Медико-Социальная служба (МСС) Сводный уровень доступа: А0 Разрешения доступа: < развернуть > Специальность: Финансист, антикризисный менеджер Дата рождения: 15 января 1972 года Специальные пометки: «Выведен под прямой контроль совета комплекса. Занимает должность генерального директора «Группы Тау» (А-1.1).» Дополнительные идентификаторы: 1. «Паспорт Швейцарии №12876 от 20 июня 1926 года» На имя: Самарский Сергей Иванович Для внутренней идентификации: недействителен Отметки о продлении: 14 мая 1931 года, 2 июня 1936 года, 9 апреля 1941 года Специальные пометки: «Для использования в Швеции (А-1.1) по заданию «Группа Тау». Имеется шведская виза от января 1941 года.» ------ ------ ФИО: Соболева Елена Ивановна Идентификатор: Д0798902-6971-52Ц9-Б445-56Д6688ФФ134 Структурное подразделение: Медико-Социальная служба (МСС) Сводный уровень доступа: Б1 Разрешения доступа: < развернуть > Специальность: Агрономия, агрохимия и агропочвоведение Дата рождения: 13 февраля 1988 года Специальные пометки: «Выведена под прямой контроль совета комплекса. Занимает должность зам. генерального директора «Группы Тау» (А-1.1).» Дополнительные идентификаторы: 1. «Паспорт Нансена от 20 июня 1929 года. Выдан Королевством Болгария.» На имя: Соболева Елена Ивановна Для внутренней идентификации: недействителен Отметки о продлении: ежегодные, последняя от 3 ноября 1941 года Специальные пометки: «Для использования в Швеции (А-1.1) по заданию «Группа Тау». Имеется шведская виза от января 1941 года.» ------ ------ ФИО: Туров Кирилл Эдуардович Идентификатор: 4818907Б-052Ц-53Ф7-АЦББ-5Д63А49Ц7Д53 Структурное подразделение: Техническая служба (ТС) Сводный уровень доступа: Б1 Разрешения доступа: < развернуть > Специальность: Инженер. Кандидат технических наук. Дата рождения: 29 марта 1983 года Специальные пометки: «Выведен под прямой контроль совета комплекса. Занимает должность зам. генерального директора «Группы Тау» (А-1.1).» Дополнительные идентификаторы: 1. «Паспорт Нансена от 10 августа 1926 года. Выдан Королевством Болгария.» На имя: Туров Кирилл Эдуардович Для внутренней идентификации: недействителен Отметки о продлении: ежегодные, последняя от 3 ноября 1941 года Специальные пометки: «Для использования в Швеции (А-1.1) по заданию «Группа Тау». Имеется шведская виза от января 1941 года.» ------ ------ ФИО: Фокин Владимир Евсеевич Идентификатор: 57Ц985БД-676Д-54БФ-8Д92-Ф8Ц77Д51Е5ББ Структурное подразделение: Служба безопасности (СБ) Сводный уровень доступа: < скрыто > Разрешения доступа: < скрыто > Специальность: < скрыто > Дата рождения: 15 мая 1980 года Специальные пометки: «Выведен под прямой контроль совета комплекса. Занимает должность зам. генерального директора «Группы Тау» (А-1.1).» Дополнительные идентификаторы: 1. «Паспорт Нансена от 12 декабря 1926 года. Выдан Королевством Болгария.» На имя: Фокин Владимир Евсеевич Для внутренней идентификации: недействителен Отметки о продлении: ежегодные, последняя от 3 ноября 1941 года Специальные пометки: «Для использования в Швеции (А-1.1) по заданию «Группа Тау». Имеется шведская виза от января 1941 года.» ------ 26 ноября 1941 года 8:30 по Стокгольму. Стокгольм, Центральный вокзал. Самарский Сергей Иванович. Новость о том, что наше томление в «любимом» подземелье заканчивается, была воспринята мною спокойно. Жена умерла от рака ещё за два года до войны, а никого другого из по-настоящему близких людей у меня и не было. Зато я был рад за коллег, что отправились со мной в Швецию 1941 года. Все трое успели эвакуировать семьи в наш центр, и новость их откровенно обрадовала: Туров, месяц не вылезавший из мастерских, за сборами начал насвистывать, а Елена всё чаще сворачивала разговор на то, как вывезет своих к морю, когда мы тут обживёмся. Детям под искусственными «звёздами» комплекса такое обещание дорогого стоило. Задачи нам ставил сам Виктор Владимирович Гаврилов вместе с начальниками служб, и объяснял доходчиво: что делаем, зачем и как это скажется на бункере. Молодёжь после этих инструктажей ходила именинниками. А как же? По поддельным паспортам, с фальшивыми деньгами и кусками ценных металлов, мы пробираемся сквозь время и пространство в условно нейтральную Швецию и, как самые настоящие рептилоиды с Нибиру, пользуясь нашим техническим превосходством, начинаем проворачивать свои дела. Но, шутки шутками, а лёгкой прогулкой это точно не будет, потому что мы не рептилоиды с иной планеты, а люди, просто люди, хоть и из другого века. И окружают нас не дикие племена, а сильные государства, ведущие мировую войну. Из дел — выживание нашего комплекса и помощь своим, то есть Советскому Союзу, тут без вариантов. Такое же понимание я нашёл и в соратниках, что отправились на эту сторону. Ещё, конечно, есть развитие — та самая космическая станция, вполне пригодная для жизни, которую пока только исследуют. Под неё нужно копить ресурсы, и копить их предстоит в том числе нам. Первую свою ночь в этом веке мы провели не в лесу у субточки, как я почему-то себе представлял, а в гостинице города Эребру, в четырёх отдельных номерах с холодными чугунными радиаторами и с общей на этаж уборной. Оттуда же Фокин ещё вечером дошёл до телефона в холле и договорился о встрече на сегодня в десять утра. Разговор его длился меньше минуты. Он назвал контору, фамилию юриста, уточнил, что дело касается учреждения товарищества, и ни слова больше. На мой немой вопрос наш особист ответил, что по телефону в военное время говорят только то, что не жалко отдать. Утренний поезд до Стокгольма шёл без малого четыре часа, и всё это время за окном стояла плотная чернота, разбавленная только редкими синими огнями на переездах. Светомаскировка тут работала чётко, хоть война и обходила Швецию стороной. Рассвело уже на подъезде к городу, часам к восьми, если это можно назвать рассветом — серая мокрая мгла, в которой один оттенок серого сменял другой. Поезд стал замедляться и вскоре совсем остановился на первом пути центрального вокзала Стокгольма. На перроне я первым делом осмотрел своих спутников: все ли готовы изображать политэмигрантов этого века. Служба Виноградова две недели натаскивала нас, как вести себя, как говорить и как одеваться, и к концу подготовки ответы выскакивали раньше вопросов. Елена была одета в тёмно-синее платье и шляпку с вуалью, именно ей предстоит работать в поле, так сказать, даже несмотря на зиму. Кирилл Туров, наш техник, инженер и «прочее, прочее», как и я, выбрал костюм-тройку. Ему предстоит вся техническая часть проекта: от теплиц с, прости Господи, автоматизацией на уровне этого века до производственных линий под то, что мы собираемся запатентовать и выпускать, беря на работу местных специалистов. Плагиат, да. Моральных терзаний никто из нас по этому поводу не испытывает. Тот мир, где всё это было выстрадано, открыто, изобретено и построено — мёртв. Наша же основная задача — не допустить ту же судьбу уже тут, но сначала выжить. Отдельно стоит сказать про наши вещи. Костюмы и платья для нас шили по выкройкам тридцатых годов, а потом две недели носили — люди из хозяйственной части ходили в них по коридорам комплекса, чтобы ткань села, а на локтях и обшлагах появилась честная история. А вот чемоданы взяли со склада реквизита как есть: новые, с блестящими замками и нетронутыми уголками. Никому и в голову не пришло, что четыре человека с нансеновскими бумажками в кармане обычно приезжают с чем-то, что уже побывало в двух-трёх странах. Последним из вагона вышел наш особист — Владимир Фокин. Как нам пояснил Виноградов, ещё до войны Вова работал по вопросам скандинавского региона, поэтому шведский язык ему знаком. Чем именно он занимался — нам не сказали, но догадаться несложно. В это время, будь он в Германии, его бы точно посчитали арийцем — высокий лоб, блондин, голубые глаза и всё такое. Пока шли к выходу, я успел рассмотреть вокзал: очередь у окошка, где меняли талоны, объявление о нормах отпуска кофе, и мальчишку у газетного киоска, который выкладывал утренние выпуски. На жёлтом плакате у киоска чёрным было выведено одно слово — MOSKVA. Я задержался на нём дольше, чем следовало, и Фокин молча взял меня под локоть. Первым пунктом нашего похода будет небезызвестная и в 21-м веке юридическая контора «Setterwalls». Да, сейчас она работает по большей части в области морского права, но думается мне, что тут вопрос больше в сумме, с которой мы готовы расстаться. Правда, на латунной табличке у входа было выбито «Nils Setterwalls Advokatbyrå» — фамилия основателя целиком и никакого короткого имени, к которому я привык по деловым новостям своего века. Мелочь, но именно на таких мелочах и ловят. * * * 26 ноября 1941 года 9:30 по Стокгольму. Стокгольм, конторские помещения «Nils Setterwalls Advokatbyrå» в двух шагах от Густав-Адольфс-торг. Гектор Борг — юрист и консультант по корпоративному праву конторы. Придя утром на своё рабочее место, я думал, что весь день проведу в текущих делах. После начала второй мировой войны морские перевозки даже у нейтральной Швеции оказались сильно затруднены. И страны Оси, и страны-союзницы постоянно норовят потопить судно под шведским флагом, полагая, что таким образом препятствуют поставкам чего-то ценного для своих противников. Что же, они может быть и правы, но каждое такое судно оставляет после себя год работы для нашей конторы, и работа эта скучная до зубовного скрежета. В общем, сейчас дела у нас идут, скажем так, стабильно, но без роста. Всё-таки морское право — это не единственная наша область деятельности, чему я и моя позиция прямое доказательство. Сейчас много времени уходит на помощь Красному Кресту и Шведско-швейцарскому комитету в связи с ситуацией в Греции, но я там не у дел, так что по большей части, приходя на работу, Гектор Борг, юрист по корпоративному праву, разбирается с текучкой по постоянным клиентам. Вчерашний телефонный звонок в этот распорядок не вписывался. Мужчина с мягким восточным акцентом попросил именно меня, сказал, что речь пойдёт об учреждении товарищества, и на вопрос о характере дела ответил, что предпочёл бы изложить его при встрече. Я записал у себя: «среда, 10, четверо, регистрация», и весь вечер, признаюсь, думал об этой записи чаще, чем она того стоила. Ровно в десять секретарь заглянул в мой кабинет и сказал, что ко мне пришли. Зашли четверо самых обычных, зажиточных представителей среднего класса. Костюмы не с иголочки, обношенные ровно настолько, насколько носит платье человек, у которого оно не одно, у дамы приличная шляпка с вуалью. Чемоданы у двоих были новые, и это меня царапнуло: у приезжего чемодан обычно старый и надёжный, а не новый и не из дорогих. — «Здравствуйте, господин Борг. Меня зовут Владимир Фокин. Я и мои друзья хотим открыть своё дело в Швеции и нам бы пригодилась помощь столь именитой компании, как с устранением юридических моментов регистрации, так и в нескольких смежных с этим вопросах», — на достаточно чистом шведском, хоть и не без лёгкого акцента, что я уже слышал ранее у русских эмигрантов, проговорил высокий молодой человек. — «Конечно», — ответил я, натянув на лицо дежурную улыбку, — «присаживайтесь на диван, господа и дамы, сейчас нам принесут чай. Уверен, что мы сможем в короткий срок разрешить все вопросы.» Пока они рассаживались, Фокин положил передо мной машинописный лист и сказал, что здесь коротко изложено, чего они хотят. Я поблагодарил и убрал лист под пресс-папье: сначала хотел услышать о деле и только потом прочитать выжимку. — «Прежде чем перейдём к делу, назовите мне ваших спутников и скажите, какими документами вы располагаете», — я раскрыл настольную книгу на чистой странице, потому что с этого начинается любое дело. — «Господин Сергей Самарский, гражданин Швейцарии, он будет главным учредителем», — Фокин указал на седого, но не старого человека с цепким взглядом. — «Госпожа Соболева и господин Туров, его заместители, имеют болгарские паспорта Нансена. Как и я.» Я записал всех четверых и подчеркнул слово «Нансена». Швейцарец — это хорошо, так как за ним стоит государство, консульство и право вернуться домой. За нансеновской книжкой не стоит ничего, и в любом ведомстве знают, что такого человека нельзя ни выслать, ни поручиться за него. Вот если бы такие книжки были у всех четверых, вышла бы головная боль на полгода. Чем эти люди занимаются, мне не сказали, а я не спросил: в бумагах о занятии учредителя писать нечего, а в разговоре такое обычно рассказывают сами. — «Господин Борг, мы бы хотели открыть приватную — материнскую компанию для управления и уплаты налогов с дохода, и несколько публичных фирм, которые будут производить конечный продукт. Контрольные пакеты акций этих производителей должны принадлежать, как вы понимаете, материнской компании», — начал всё тот же молодой человек, прервавшись, чтобы отпить немного чёрного чая. Я дал себе несколько секунд, прежде чем ответить, потому что половины сказанного попросту не понял. — «Простите, господин Фокин. Приватное и публичное — это в каком смысле?» — «В смысле обращения акций», — он ответил быстро, но я успел заметить, как седой посмотрел на него. — «У нас акционерное общество одно, других не бывает», — я взял чистый лист и разделил его чертой пополам, потому что объяснять такие вещи на словах — только запутывать. — «Различие есть, но оно в акциях, а не в обществах. Акции могут быть выписаны на предъявителя, тогда никто не знает, кто ими владеет, но на это нужно отдельное разрешение короля. Могут быть выписаны на имя, тогда есть книга и в ней записаны все. Что вам ближе?» — «На имя», — сказал седой, впервые открыв рот, и я мысленно переставил его в разговоре на первое место. Дальше я изложил им то, что у нас в конторе обычно объясняет младший помощник, потому что клиенты это знают ещё до прихода. Учредителей у акционерного общества должно быть не менее пяти, и все они обязаны проживать в королевстве. Подданство тут значения не имеет, а вот проживание — обязательно, и доказывается оное бумагой. — «Вас четверо, до пяти всё равно не хватает, но для порядка продиктуйте мне номера ваших разрешений на пребывание.» Пауза после этого была короткой. Ровно такой, какую делает человек, вспоминающий цифру. Однако за двенадцать лет практики я научился отличать эту паузу от той, которую делает человек, вспоминающий, что цифры нет. — «Бумаги у нас не с собой, а номера наизусть никто не заучивал», — седой сказал это ровно и без задержки. — «Пришлём с посыльным до конца недели.» — «Разумеется», — я записал в настольную книгу: «разрешения запросить» и подчеркнул дважды. — «Учредителей вам в любом случае даст контора: я, двое коллег, наш конторщик и бухгалтер. Подпишем, зарегистрируем, акции передадим вам в тот же день. Это обычная практика, и она стоит недорого.» Седой кивнул так, будто ждал именно этого, и я готов был поклясться, что вместе с кивком у него ушло из плеч напряжение, которого минуту назад там не было. Вот тут я и понял, что имею дело не с четырьмя эмигрантами, решившими торговать, а с чем-то другим, потому что четыре эмигранта на моём диване сидели бы иначе. — «Теперь о правлении. Членом правления может быть только шведский подданный, проживающий здесь. Иностранцев король разрешает для отдельного случая и не более трети состава, испрашивается это месяцами и даётся не всегда.» — «А директор?» — уточнил Фокин, и это была первая фраза за утро, в которой я услышал не заготовку, а живого человека. — «Директором зовите кого угодно, закон такой должности не знает», — я пожал плечами, потому что вопрос был не о том. — «Только подписывать за общество может член правления и никто иной. Господин Самарский может именоваться хоть заместителем директора, хоть управляющим, но ни одной бумаги, имеющей силу, он не подпишет.» — «Хорошо. Какой размер основного капитала вы предполагаете?» — спросил я, ожидая услышать двадцать или тридцать тысяч. — «Полтора миллиона крон», — сказал седой ровно, как называют вес чемодана. Я отпил чаю. Закон требует пяти тысяч, и половина зарегистрированных в королевстве обществ этими пятью тысячами и живёт. Полтора миллиона — это уже не лавка, это предприятие, о котором через год напишут в «Аффэрсвэрлден», и вести его будет не младший помощник, а я лично, со всеми последствиями и для конторы, и для моего имени. — «Позвольте прямой вопрос. Чей это капитал?» — «Наш», — седой держал мой взгляд и добавлять к этому слову ничего не стал. Мы посмотрели друг на друга достаточно долго, чтобы оба поняли: ответ меня не убедил, а другого не будет. Что же, в моей практике за последние два года через Стокгольм прошло достаточно денег, у которых спрашивать имя было не принято, и никто из спрашивавших от этого не выиграл. Фокин щёлкнул портсигаром и предложил закурить, и я взял, потому что отказываться в такую минуту невежливо. Казённая табачная монополия с начала войны продаёт военный набор в простой обёртке, и качество там гуляет от партии к партии: свернули из того, что удалось привезти. У Фокина был ровный довоенный табак, какого в лавках нет уже года полтора. Портсигар был плоский и гладкий, без вензеля, а пачки, из которой его набивают, я так и не увидел. — «Насчёт хозяйственной деятельности: фармацевтика и производство пищевой продукции», — Фокин вернул разговор в русло. — «Также нам будет нужно открыть банковский счёт и приобрести на баланс компании землю, мы уже присмотрели участок в несколько гектар с фермерскими постройками, выяснив, что он продаётся.» — «Участок вы не купите», — я сказал это без всякого удовольствия, потому что это была самая скверная новость из тех, что я собирался им сообщить. — «По закону от девятьсот шестнадцатого года иностранец не вправе приобретать в королевстве недвижимость без разрешения короля. Общество, в котором иностранцы владеют акциями, — тоже, если только в уставе не написано, что иностранцам принадлежит не более четверти. У вас, как я понял, будет принадлежать всё.» — «А если испросить разрешение?» — спросила госпожа Соболева, и голос у неё оказался спокойнее, чем я ждал от женщины в такой шляпке. — «Тогда ваши имена и происхождение ваших денег будут разбирать в трёх ведомствах, и рассмотрение займёт от полугода», — я развёл руками. — «Арендуйте. Аренда никаких разрешений не требует, договор можно заключить на десять лет, постройки достанутся вам вместе с землёй, а хозяин будет только рад твёрдой плате в такое время. Единственное неудобство при этом — то, что вы на этой земле построите, юридически останется на чужой земле.» Госпожа Соболева переглянулась с Туровым, тем из них, кто весь разговор молчал и рассматривал лепнину на потолке, а до того успел, как я заметил, потрогать оконную рукоятку и подёргать её вверх-вниз. Туров пожал плечами. Значит, неудобство они считали терпимым. — «Далее, для полноты картины. Кроме разрешений на пребывание вам понадобятся разрешения на работу, и то и другое выдаёт социальное управление по представлению губернского правления. Госпожа Соболева, если она будет жить и работать в имении, попадёт ещё и под правила о закрытых для иностранцев районах, это отдельное ходатайство и отдельные сроки», — я говорил это тем же голосом, каким обычно перечисляю пошлины, и следил за седым. Он слушал очень внимательно, и для меня было абсолютно ясно, что слышит он не список бумаг, а список мест и ведомств, где будут изучать их имена и биографии. — «Тогда о патентовании: помощь понадобится?» — уже по-деловому спросил я, потому что бумажную часть считал завершённой. — «Да, и в этом вопросе мы также рассчитываем на вас», — Фокин белозубо улыбнулся. — «И ещё, у нас есть вопрос с конвертацией некоторого количества слитков платины и золота у господина Самарского. Насколько я знаю, ваша контора оказывает юридическое сопровождение сразу нескольким шведским банкам. Возможно, что вы можете что-нибудь посоветовать?» — «Имеются ли документы, доказывающие собственность?» — не скрою, услышав про слитки ценных металлов я немного напрягся, так как этот рынок с недавних пор начал регулироваться всё жёстче, а мне во всякие сомнительные истории попадать не с руки. — «Безусловно, господин Борг. Есть документы, как ещё царской России, так и подтверждения, полученные от швейцарского Credit Suisse», — из небольшого чемоданчика появилась, как по волшебству, пачка официально выглядящих бумаг, и их сразу протянули мне. Сверху лежали русские. Свидетельства золотосплавочной лаборатории монетного двора в Петербурге, по одному на слиток: двуглавый орёл в шапке листа, номер, проба, вес и две буквы пробирера в углу. Бумага была тяжёлая, казённая, с той ровной желтизной по краям, какая набирается за четверть века в сухом месте. — «Вес проставлен в единицах, которых я не знаю. Что такое золотник?» — «Четыре и двести шестьдесят шесть тысячных грамма», — ответил Самарский, не заглянув в бумагу и не задумавшись ни на мгновение. Я поблагодарил и посчитал на полях. Выходило около двенадцати килограммов на слиток, восемь слитков золота и отдельно платина. По тому, что Риксбанк платит нынче за килограмм, всё вместе давало примерно полмиллиона крон. Треть основного капитала, который мне назвали получасом раньше. Значит, металл был у них не единственным источником и даже не главным. Ещё я отметил про себя мелочь. Старых русских бумаг через контору за эти годы прошло немало, и приносившие их золотник от доли не отличали, им это было просто незачем. Швейцарская бумага лежала под русскими и была моложе их на четверть века. Бланк «Schweizerische Kreditanstalt», ниже мелким шрифтом французское и английское имена того же дома, Парадеплац, Цюрих. Текст короткий: банк удостоверял, что предъявленные ему свидетельства подлинны и что на имя вкладчика содержится закрытый вклад, состав которого указан по заявлению вкладчика. Последние четыре слова стоили всей остальной страницы. Закрытый вклад — это опечатанный пакет, который банк принимает на хранение, берёт плату по весу и объёму, возвращает под той же печатью и внутрь никогда не заглядывает. Что там лежит, банк знает со слов того, кто пакет принёс. Я просмотрел бумаги дважды, но яснее они от этого не стали. Русская бумага говорила, что слиток такой-то пробы и такого-то веса был отлит и заклеймён. Швейцарская — что русская бумага не подделка. Чей это металл, не говорила ни одна: свидетельство пробирной лаборатории вообще не документ о собственности, оно о металле, а не о владельце. Где металл пролежал с семнадцатого года, спрашивать было не у кого: государства, выдавшего первое свидетельство, нет двадцать четыре года. Второе выдано в стране, где с тридцать четвёртого разглашение банковской тайны — уголовное дело, и возбуждает его прокурор сам, даже если никто не жаловался. Служащий, ответивший на мой запрос, поехал бы за это на полгода. Швейцарцы знают это лучше меня и написали ровно столько, сколько написали. — «Коммерческий банк такой объём в военное время не возьмёт, а Риксбанк возьмёт, но там сидят люди, обученные задавать один и тот же вопрос», — я вернул бумаги. — «Подлинность слитков у вас доказана, в отличие от происхождения. Продумайте ответ заранее, потому что отвечать придётся, и именно от этого будет зависеть, примут ли металлы. Платину пока не трогайте вовсе, так как золото — это деньги, а платина в первую очередь сырьё, и спрашивать о ней будут не в банке.» — «Продумаем», — седой убрал бумаги в чемоданчик прежде, чем я договорил. — «Это ещё не всё», — щелчок замка меня не остановил. — «Есть две вещи, и обе вам следует знать до того, как металл окажется в королевстве. Ввозить золото сюда пока никто не запрещал. Вывозить с февраля сорокового нельзя без разрешения Риксбанка. Это статья. Металл войдёт сюда легко и обратно не выйдет.» — «А вторая?» — спросила госпожа Соболева. — «Вторая хуже. Всякий, кто проживает в королевстве, обязан объявить золото, которое ему принадлежит и хранится здесь. Пока вы иностранцы без разрешений, вы не должны никому ничего, но и общества не учредите. В тот день, когда разрешения будут у вас на руках, вы станете здешними жителями, и обязанность объявить возникнет вместе с ними.» Ответила мне тишина, и длилась она на секунду дольше приличного. Седой сложил пальцы домиком и смотрел мимо меня, как человек, который только что заново сложил цифры и увидел, что выгода вышла меньше. — «И последнее, но, по моему мнению, самое важное», — я закрыл книгу: это уже не для записи. — «Обществу нужен шведский подданный в правлении, и не подставное лицо, а человек с именем, репутацией и понятной биографией, которого не стыдно предъявить банку и ведомствам. Называться он будет управляющим директором, а на деле — единственным, чья подпись имеет силу. Такого человека вам подберу я. Пусть, например, он будет из русской семьи, но со шведским паспортом и шведской школой за плечами, — тогда ваш акцент рядом с ним никого не удивит, а его подпись откроет необходимые двери.» — «Согласен», — сказал Самарский, и впервые за всё утро мне показалось, что он не согласился, а обрадовался. — «Что же, дамы и господа. Думаю, что мы можем приступить к заполнению необходимых бланков. Если всё пойдёт хорошо, то свидетельства о создании фирм будут у вас уже через неделю.» Ушли они в половине второго, оставив аванс, подписанное поручение и запах хорошего табака, которого в это время в Стокгольме почти не осталось. Секретарь унёс чашки, а я вынул из-под пресс-папье отложенный утром лист. Лист был машинописный, по-шведски, без бланка, без подписи и без адреса, по которому можно было бы ответить. Сверху латиницей было выбито одно слово: TAU. Ниже шли четыре части: чего они хотят, что у них есть, что им нужно от конторы и в какие сроки. В каждой по нескольку строк, коротких, как в телеграмме. Ни обращения, ни любезностей, ни единого слова, которое не несло бы сведений. Такой записки я в своей практике не встречал и читал её с удовольствием: за десять минут я узнал о деле больше, чем узнаю обыкновенно за два часа. Удовольствие кончилось на второй вычитке, когда я стал сверять написанное с услышанным. В первой части стояло: «приватная материнская компания» и «публичные производственные общества». Стало быть, утром это была не оговорка Фокина. Так у них было напечатано заранее, а это значит, что все четверо полагали, что таковы шведские порядки. Кто-то пересказал им закон, подробно и уверенно. Только не наш. В четвёртой части значились сроки: регистрация — семь дней, поставка оборудования — три недели, начало производства — тридцать дней. В ноябре сорок первого года так не пишут даже те, кто вовсе ничего не смыслит в деле. Так выходит у тех, кому забыли сказать, что идёт война. А чего в записке не было, я понял, только дочитав до конца и перевернув лист в поисках продолжения. Они собирались снять имение на десять лет, поставить на нём производство и вложить сюда полтора миллиона крон. И ни в бумаге, ни за три с половиной часа разговора никто из них не спросил, что будет со всем этим, если придут немцы. Этот вопрос мне задаёт каждый второй, включая тех, кто берёт мебель в рассрочку. Эти четверо не задали его ни разу и, очевидно, не по забывчивости: люди, которые считают до третьего знака, ничего не забывают. * * * 26 ноября 1941 года 14:00 по Стокгольму. Там же, кабинет принципала конторы «Nils Setterwalls Advokatbyrå». Гектор Борг. К Улофу Вестбергу я пошёл сразу, не откладывая до вечера. Он ведёт контору двадцать шестой год, ему шестьдесят пять, и сколько я его знаю, он ни разу не повысил голоса и не сказал лишнего слова. Я изложил дело как есть: четверо, полтора миллиона, металл с царскими свидетельствами и швейцарским подтверждением, разрешений на пребывание, по всей видимости, не существует в природе. — «Гонорар?» — спросил он первым делом. — «Две тысячи за учреждение, прочее отдельными счетами. Если пойдёт так, как они планируют, за год выйдет тысяч пятнадцать.» Он снял очки и принялся их протирать. По этому признаку в конторе и узнают, что он думает. — «Пятнадцать тысяч — это два наших пароходных дела, а возни будет как с двадцатью», — очки вернулись на нос. — «Но вопрос не в этом. Кто их к нам направил?» Я не нашёлся с ответом, потому что не спросил. Я привык, что моё имя называют те, кому его назвал кто-то третий, и давно отвык проверять, кто именно. А человек просто позвонил, назвал меня по имени и пришёл в назначенный час. — «Узнай», — сказал Вестберг без всякого нажима. — «Не для картотеки, а для себя.» — «Хорошо.» — «Дальше. По этому делу никакой переписки за границу. Письмо в Цюрих идёт через Германию три недели и приходит с переклеенным краем, а разговор с заграницей по телефону всегда кто-то слушает и записывает. Всё, что ты напишешь швейцарцам, прочтут дважды прежде швейцарцев: здесь и по дороге.» — «У них в записке сроки такие, будто ответ из-за границы приходит за сутки», — пожаловался я. — «Тогда это их забота, а не наша, и я не желаю знать, как они с этим справятся», — он помолчал. — «Сейчас за передатчик без разрешения судят, и защищать их будет назначенный судом адвокат, а не контора.» Я сказал, что понял. Он придвинул к себе следующую папку, и это значило, что разговор близится к завершению. — «Дело берём. Ведём безупречно, то есть ни одного одолжения, ни одной справки на словах, каждая бумага в свой срок. Адвокатская коллегия исключает не за дурных клиентов, а за небрежность в делах с ними.» — Он открыл папку и заговорил, уже читая. — «И последнее, Гектор. Дело поведёшь ты. Если через год мы станем ссылаться на него в разговоре с новыми клиентами, ссылаться буду я. Если через год придётся объясняться — объясняться будешь ты.» Я вышел, прокручивая условия в голове. Вестберг назвал два исхода из трёх. Третий, при котором через год не придётся ни ссылаться, ни объясняться, потому что дело окажется просто сделано, он не назвал вовсе. В этом и было предложение. Партнёрства я жду девятый год, и он помнит об этом даже лучше меня. Цену он вслух тоже не назвал, но она сводилась к простому: узнать об этих людях всё, что можно узнать, и не оставить об этом ни строчки. Контора получает гонорар и право не знать некоторые детали, а знать за неё буду я. У себя я вынул из ящика чистую папку. Названия писать не стал, поставив одну букву — «Т.» Внутрь я положил один лист и своей рукой написал четыре строки. Первая: новые чемоданы при старом платье. Вторая: говорят и пишут о том, чего в нашем законе нет, будто им подробно пересказали чужой. Третья: разрешений на пребывание, скорее всего, нет. Четвёртая: про немцев не спросил ни один. Ниже, подумав, приписал пятую, уже не наблюдение, а правило: не спрашивать, пока платят и пока не запятнано имя конторы. И совсем внизу, отдельной строкой, — вопрос Вестберга, на который у меня не было ответа. ------ Перевод с шведского. Приложение №2 к отчёту группы «Тау» за 26 ноября 1941 года. Передано в ИЦ «Алый-042» по радиоканалу, оригинал остался у адресата. ------ Памятная записка по делу об учреждении акционерных обществ, приобретении недвижимости и обращении драгоценных металлов Господину С. Самарскому от Г. Борга, «Nils Setterwalls Advokatbyrå» В подтверждение нашей сегодняшней беседы излагаю существо дела в том порядке, в каком оно будет решаться, и с той же прямотой, с какой излагал его устно. Учреждение общества требует пяти учредителей, проживающих в королевстве. Подданство их безразлично, проживание доказывается разрешением и ничем иным. Поскольку таких разрешений Вы мне не предъявили, учредителями выступят пять лиц из состава конторы, а акции будут переданы Вам в день внесения общества в реестр. Прошу, однако, не считать затруднение устранённым: оно только отложено. Номера Ваших разрешений понадобятся мне при первом же обращении в губернское правление, и до тех пор всё, что мы построим, стоит на песке. Акции, согласно Вашему выбору, будут выписаны на имя и внесены в книгу. Предъявительские потребовали бы разрешения короля, которого Вам не дадут и о котором я просить не советую. Правление составят шведские подданные, проживающие здесь. Должности управляющего директора наш закон не знает, и подпись за общество действительна только за членом правления. Прошу вспоминать об этом всякий раз, когда Вам покажется, что бумагу можно подписать самому. Кандидатуру подходящего лица представлю Вам в течение недели. Заявленный Вами основной капитал в триста раз превышает наименьший допустимый и потому потребует доказательства внесения. Сумма такова, что об обществе напишут в печати. Прошу быть к этому готовым заранее. Недвижимость Вы не приобретёте: закон девятьсот шестнадцатого года не допускает этого ни для иностранца, ни для общества с иностранными акционерами иначе как по разрешению короля. Аренда никакого разрешения не требует, и я взял на себя смелость запросить проект договора сроком на десять лет. О металле. Банк-хранитель удостоверил подлинность представленных свидетельств и ничего сверх этого. Состав закрытого вклада записан с Ваших слов и банком не проверялся, а по законам места хранения проверен и сообщён быть не может ни мне, ни кому бы то ни было. Происхождение металла, таким образом, не подтверждено и подтверждено не будет. Обращаться Вам придётся в Риксбанк, где о происхождении спросят раньше, чем станут взвешивать слитки. Ответ прошу приготовить заранее и держаться его неизменно. Напоминаю также, что вывоз золота из королевства без разрешения Риксбанка составляет преступление, а с того дня, как Вы получите разрешения на пребывание, Вы станете здешними жителями и будете обязаны объявить хранящееся здесь золото. Обращение платины советую отложить. Патентные заявки приму отдельным поручением. Обращаю внимание, что заявка публикуется и с этого дня доступна всякому, кто пожелает с ней ознакомиться, в том числе и тем, кому Вы предпочли бы её не показывать. Гонорар за учреждение — 2 000 крон. По остальным делам счета будут выставлены отдельно. С уважением, Г. Борг ------ 27 ноября 1941 года. Шифрограмма, полученная центральным радиоузлом НКВД по Москве. Применён шифр перестановки по алгоритму и алфавиту, что были переданы вместе с посланием о наступательных действиях немцев через лейтенанта Маркелова. ------ Надеемся, что наша информация помогла снизить потери и удержать хотя бы часть рубежей. Предлагаем запланировать встречу с нашим представителем в посольстве СССР в Стокгольме. 1 декабря. Желательно посвятить Александру Михайловну в часть информации заранее. Наш человек придёт с торговыми предложениями и в связи с этим, утром позвонит в посольство. Пока что это единственный полноценный способ связи, так как на месте встречи с Маркеловым сейчас плотно стоят вражеские войска. Для ответа используйте алфавит номер 10. Ожидаем ответа между 00:00 и 00:30. Одиссей. ------ 27 ноября 1941 года. Отправлено центральным узлом НКВД по Москве в 00:10. ------ Принято, встреча 1 декабря. Москва. ------