Часть 12: Посольство

1 декабря 1941 года 12:00 по Стокгольму. Стокгольм, полпредство СССР. Александра Михайловна Коллонтай — полномочный представитель СССР в Швеции. Борис Аркадьевич Рыбкин, в списках миссии советник Б. Н. Ярцев, — резидент НКВД в Стокгольме. Шифровку из Москвы мне принесли в девять утра, а гостя ждали к часу. В Наркоминделе это, надо полагать, и называется «посвятить заранее». Выписка была короткая и составлена так, чтобы я узнала не больше необходимого. В ноябре под Москвой диверсионная группа лейтенанта Маркелова встретилась с людьми, передавшими ей сведения о немецких наступательных планах, и сведения эти подтвердились авиаразведкой. Кто эти люди, в выписке не говорилось, сказано было только «гости», и непременно в кавычках, а кавычки в шифровке всегда означают, что кто-то отказался объясняться. Шифровальщик просидел над ней с семи, и к девяти по всему дому разошлось то особое настроение, когда никто ничего не знает, но все ходят тише обычного. Одиннадцать лет я живу в этом городе, и с каждым годом он всё меньше похож на тот, куда я приехала в тридцатом. Летом через шведскую территорию в Финляндию прошла немецкая дивизия, и я говорила об этом с Гюнтером тем ровным голосом, какой остаётся, когда протестовать уже поздно, а возразить нечем. Теперь третий месяц под Москвой стоят немцы, шведские газеты набирают крупным «Moskva», а в полпредстве топят скупо, берегут уголь. Я принимаю в перчатках, и манера старой дипломатки тут ни при чём: в зале простой холод, пальцы мёрзнут даже у печи. Ярцев вошёл без стука, как входят люди, у которых здесь своя ответственность, отдельная от моей. — «Фирма на месте», — сказал он, не садясь. — «Две комнаты на Кунгсгатан, вывеска свежая, телефон поставлен двадцать восьмого. В девять двадцать оттуда звонил сам гость: назвался Фокиным, заместителем генерального директора, и просил принять его сегодня в час по торговым делам. Как и было сказано в шифровке.» — «Значит, всё в порядке», — я показала ему на кресло. — «Нет, Александра Михайловна. Общества как юридического лица нет: в книгах акционерных обществ оно не значится.» — Он всё-таки сел, но на самый край. — «Вывеска есть, телефон есть, а фирмы на бумаге нет. Управляющий домом говорит, что помещение снял высокий блондин, объяснялся по-английски и заплатил за год вперёд.» — «Год вперёд в декабре сорок первого — это либо очень много денег, либо очень мало времени.» — «Или человек, который не привык платить по частям.» Я велела подать чай в зал приёмов и попросила показать мне то, что пришло ему. Он ответил, что ему пришло то же самое, слово в слово, и что распоряжение состоит из четырёх глаголов: принять, выслушать, ничего не обещать, передать дословно. — «Мне сообщили лишь часть», — сказал он без выражения. — «Привыкайте, товарищ Ярцев. Мне так сообщают с тридцатого года.» Он усмехнулся, встал и передвинул моё кресло ближе к изразцовой печи. Из всех, кто служит в этом доме, он единственный не делает вида, что мне по-прежнему сорок. — «У меня просьба», — сказал он, возвращаясь на свой край. — «Разрешите мне быть невежливым.» — «Объяснитесь.» — «Вежливого выслушивают. Невежливому отвечают. Мне нужно не то, что он скажет, а его лицо в ту минуту.» Резон в этом был, и резон профессиональный, поэтому я согласилась, но с условием. — «Условимся так. Если я назову вас Борисом Николаевичем, вы замолчите и станете пить чай. Молча и до дна.» — «Принято.» Ждать оставалось сорок минут, и я употребила их на то, чтобы вспомнить, кто ко мне приходил с торговыми предложениями раньше. Приходили с концессиями, с изобретениями, однажды господин с проектом вечного мира в двух томах и другой, предлагавший переселить шведских безработных в Карелию. Всех их объединяло одно: они очень нуждались в нас. Человек, снимающий помещение под компанию на год вперёд, в нас не нуждается, и это меняло весь порядок разговора. * * * 1 декабря 1941 года 13:00 по Стокгольму. Там же, зал приёмов полпредства. Александра Михайловна Коллонтай — полномочный представитель СССР в Швеции. Служащий доложил о госте в час без двух минут, и дверь раскрылась прежде, чем я успела встать. Вошёл высокий светловолосый человек лет тридцати пяти, в костюме-тройке, с чемоданом в руке. Улыбнулся он нам сразу всеми зубами, как улыбаются на американских рекламных картинках, и зубы эти я отметила первым делом, потому что были они ровные и целые, все до единого. Хорошие зубы я видела у многих богатых людей, только у богатых людей они хороши по отдельности. — «Здравствуйте, товарищи, не помешал?» — «Нет, что вы!», — я показала рукой в перчатке на незанятое кресло. — «Коллонтай Александра Михайловна. Рядом советник полпредства Ярцев.» Пока я представлялась, гость прошёл к указанному месту и, расстегнув пуговицу на пиджаке, уселся. Чемоданчик он не выпустил из рук, а уложил к себе на колени. — «Александра Михайловна, без долгих предисловий. Меня зовут Владимир Евсеевич Фокин, я представляю общество «Тау Групп АБ».» — «Представитель общества, которого ещё нет», — сказал Ярцев. Гость повернулся к нему с интересом. — «Общество внесли в реестр в субботу, в книги запись дойдёт со дня на день. Бюро «Сеттерволлс», можете справиться.» — Он снова обратился ко мне. — «Вам, насколько я понимаю, уже сказали в общих чертах, кого я представляю. Предлагаю начать с торговли, а за чаем — об остальном.» «Остальном» он чуть задержал голос. При всей своей показной открытости он прощупывал и меня, и Ярцева на предмет того, много ли нам сказали. — «Господин Фокин», — с недовольным лицом начал Ярцев, — «Советский Союз ведёт тяжёлую войну. Всё, что есть, уходит на то, чтобы выстоять. Странно слышать здесь про торговые предложения.» В зале стало тихо, служащий внёс чай, расставил чашки и вышел, а тишина продержалась и после него. Первым её нарушил гость, и на лице у него была лёгкая ирония. — «Ведомство Лаврентия Павловича дураков в Стокгольм не посылает, так что отвечу прямо. Мы знаем, что идёт война...» — «Прошу прощения, а кто это «мы»?», — не меняя интонации спросил Ярцев. — «Мы, государь всея Руси, или как?» — «Борис Николаевич, давайте дослушаем господина Фокина.» Я назвала его так на четвёртой минуте разговора, потому что заметила то, чего Ярцев со своего места видеть не мог. Гость назвал Лаврентия Павловича по имени-отчеству вслух, в чужом доме, спокойно и к месту, как называют человека, о котором говорят между собой каждый день. Это было необычно. Ярцев замолчал и взял чашку. Гость от сахара отказался, но занятнее было то, что он и на сахарницу не взглянул, а взял чай пустым, как берут воду. Я сама вторую зиму беру себе вдвое меньше, чем кладу гостям, и на сахар в этом городе косятся все без разбора чинов и подданства, кроме сидевшего передо мной. — «Спасибо, Александра Михайловна», — кивнул он благодарно, но искорки в глазах я разглядела: роль, которую попытался сыграть Ярцев, он понял и оценил. — «О войне мы осведомлены. Предложение наше прямо про жизнь бойцов Красной Армии. А от Союза почти ничего не нужно.» Он поставил чемодан на стол и раскрыл его. Снял с одной из секций материю и показал нам несколько стеклянных ампул с прозрачным содержимым, лежавших на стопке бумаг. — «Мы запатентовали несколько лекарств и способ их производства. Для войны важны два. Прокофан, это пенициллин, вы, возможно, слышали. Мареноптин, местная анестезия. Есть ещё эксанза, общий наркоз, но с ним сложнее.» — «Слышала», — сказала я. — «В августе в «Ланцете» была статья, её присылали мне из Лондона с обзором печати. Речь там шла о единичных случаях и о том, что препарата не хватает даже на одного больного.» — «Совершенно верно.» — «Сколько ампул в неделю?» Он ответил не сразу, и это была первая его пауза за весь разговор. — «Сейчас около полутора тысяч. К весне будет больше.» Я считала в уме и считала плохо, потому что цифра не считалась. Полторы тысячи ампул в неделю — это ничто против того числа раненых, что лежит сейчас по госпиталям, и одновременно больше, чем есть у всех союзников вместе взятых, включая тех, кто это изобрёл. — «Кому?», — спросила я. — «Простите?» — «Кому в первую очередь, господин Фокин. Раненым в госпиталях или тем, кто эти госпитали посещает?» Ярцев посмотрел на меня, и взгляд этот я почувствовала щекой. Двадцать четыре года я служу власти, которую сама и ставила, и давно научилась не задавать таких вопросов при третьих лицах. В наркомате государственного призрения, где я просидела четыре месяца первой зимы, я задавала их каждый день, потому что тогда за них ещё не спрашивали. Гость успел открыть рот и снова закрыл. На секунду рекламная улыбка пропала, и я увидела другое лицо, усталое и немного злое. Потом улыбка вернулась, ровная, как прежде. — «Это решать не нам с вами», — ответил он. — «Мы передаём лицензию и описание технологии, а пока Союз не наладит своё производство, и готовые партии. Кому лечиться, будет решать Москва. Образцы и подробные наставления по применению, включая побочные действия, я оставлю сегодня.» — «А ваши бумаги», — Ярцев отставил пустую чашку и потянулся к стопке, но брать не стал, — «напечатаны по-русски. Машинка русская, лента новая. В Стокгольме таких машинок штук двадцать, и половина у нас в доме.» — «Их печатали не в Стокгольме.» — «А где?» — «На производстве.» — «Господин Фокин, вы вообще понимаете, в какой стране сидите?», — Ярцев всё-таки накрыл стопку ладонью. — «В королевстве, которое двадцать пятого июня пропустило немецкую дивизию в Финляндию через свою территорию, а министр Гюнтер объяснил это единичным случаем.» — Он сказал это без нажима, как справку. — «Понимаю, Борис Николаевич. И понимаю, что здесь читают всё.» Я решила кое-что проверить и заговорила по-шведски. Спросила о самом простом, о том, доволен ли он квартирой и как переносит здешнюю зиму, так, как спросила бы у любого, кто живёт тут не первый месяц. Он выслушал меня внимательно и вежливо, до конца, и по лицу его я увидела то, что хотела: он не понял ни единого слова. — «Я, к сожалению, языком не владею», — сказал он по-русски. — «Давно вы в Швеции?» — «С января. По визе.» — «И за одиннадцать месяцев не выучили ни слова?» — «Дела у меня были русские, Александра Михайловна.» Ярцев в этом месте взглянул на меня, и я поняла, что наши мысли схожи. Человек, который одиннадцать месяцев живёт в Стокгольме и не знает по-шведски «спасибо», минуту назад назвал по фамилии шведского министра и точную дату, когда правительство дало проход немцам. Так знают страну, о которой прочли, а не ту, в которой зимовали. — «И что же вы хотите за лицензию?», — спросил Ярцев уже с настоящим интересом. — «Почти ничего, кроме самого договора. Нам нужно легализовать несколько тонн платины, золота и серебра. Если возможно, готовы обменять эти металлы у Союза на валюту.» — «Нескольких тонн», — повторила я, чтобы услышать это ещё раз своим голосом. — «В полпредстве и на его счетах в Швеции нет таких сумм для обмена. Тонны здесь не менял никто, включая шведов.» — «Ничего, Александра Михайловна», — он улыбнулся тепло, как улыбаются тому, кто беспокоится о пустяках. — «Совсем скоро Красная Армия перейдёт в контрнаступление под Москвой, и первая точка встречи окажется в полном распоряжении советского руководства.» Ярцев поставил чашку на блюдце, и это был единственный звук в зале. — «Что вам известно о контрнаступлении под Москвой?» — «Известно, что оно будет.» — «Господин Фокин, скажу прямо. Если вы правы, у нас в штабах сидит человек, которого надо найти в ближайшие дни. Если нет — искать будем вас, и найдём быстрее.» — «Искать будете, это ваша работа», — он не повысил голоса и не отвёл глаз. — «Я о другом, Борис Николаевич. Война кончится. А в мире наша страна проигрывала слишком часто.» Слово «наша» он произнёс так же спокойно, как всё остальное, и я отметила про себя и это. — «Всех данных я не открою: они не для меня и не для вас, а для высшего руководства. Кроме препаратов я привёз сведения по вооружению и по операциям Рейха. Очень прошу отправить это куда следует без задержки.» Он защёлкнул пустой чемодан, не взглянув на ампулы, которые только что выложил, кивнул нам обоим разом и вышел так же быстро, как вошёл. Служащий едва успел подать ему пальто. Было начало третьего. На столе остались препараты, бумаги и совершенно пустое место там, где у всякого просителя бывает нужда. Я сидела и думала не о лекарствах и не о металлах, а о том, что в этом зале мне впервые предложили помощь, ничего не попросив взамен, кроме услуги, которая нам ничего не стоит. Даром такого не бывает, и знаю я это лучше многих. Но в ночь на двадцать шестое октября семнадцатого года я сидела в Смольном и точно так же не могла понять того, что видела, а на другой день уже была народным комиссаром. С тех пор я приучилась принимать факты как есть. В дневнике за первое декабря я записала погоду, простуду и то, что принимала коммерсанта по вопросу медикаментов. Остальное записал Ярцев, и не в дневник. ------ 1 декабря 1941 года 20:10 по Стокгольму. Шифротелеграмма резидентуры НКВД в Стокгольме, передана по каналу полпредства вне очереди. ------ В Центр. 1. Встреча состоялась 1 декабря, 13:00. Присутствовали полпред, я и гость. Продолжительность полтора часа. Объект называет себя Фокиным Владимиром Евсеевичем, представителем общества «Тау Групп АБ». 2. Оставлены образцы: девять ампул трёх наименований, наставления по применению, описание способа производства, всё на русском языке, машинопись, шрифт мне неизвестен. В той же стопке отдельный лист. По виду это торговое приложение к договору о лицензиях: этапные платежи, приёмка изделий и образцов, сношения через полпредство. По существу, вместе со сказанным на встрече, предложение такое. Партию платины, золота и серебра, партии препаратов по мере выпуска и далее разведывательные сведения объект готов передавать на месте ноябрьской встречи под Москвой, как только оно перейдёт к нам. Всю оплату, включая плату за металл и препараты, предлагается вести внутри лицензионных платежей, этапами, чтобы со шведской стороны никаких сумм за товар не значилось. Лист составлен так, что и перехваченный говорил бы только о лицензиях. Напечатан заранее, той же машинкой, что и наставления. О переговорах выше этого уровня ни слова. Заявленная производительность полторы тысячи ампул препарата «прокофан» в неделю. Если это пенициллин и цифра верна, объект располагает производством, которого нет ни у союзников, ни у противника. Прошу срочно передать образцы во Всесоюзный институт экспериментальной медицины. 3. По объекту. Возраст около тридцати пяти. Русский чистый, без эмигрантского выговора и без наших оборотов последних лет. По-шведски не знает ни слова, при этом называет шведских министров и числа их решений наизусть. Сахар в чай не берёт и на сахарницу не смотрит. Лаврентия Павловича назвал по имени-отчеству вслух и без запинки. Одежда новая, обувь новая, руки не рабочие. Держится как человек, которому ничего от нас не нужно, и это единственное, что в нём не наиграно. 4. Легенда: в Швеции с января 1941 года по визе. Проверить по картотеке иностранцев социального управления возможности пока нет. Объект называет днём внесения общества в реестр субботу, двадцать девятое ноября. В книгах акционерных обществ оно на сегодня не значится, повторная сверка возможна не раньше завтрашнего дня. Вывеска и телефон появились на этой неделе, помещение оплачено за год вперёд. Дела ведёт адвокатское бюро «Nils Setterwalls Advokatbyrå», названо объектом добровольно. Это единственная бумажная опора всей группы, и она шведская. Прошу разрешения на разработку бюро. 5. Объект заявил при полпреде, что Красная Армия в ближайшие дни перейдёт в контрнаступление под Москвой, и назвал это уже решённым. Прошу доложить наверх немедленно и вне связи с прочим содержанием телеграммы. Если сведения соответствуют действительности, источник находится не в Стокгольме. 6. Прошу указаний. Работать по объекту как по союзнику, передающему нам дары, или как по объекту, о котором мы не знаем ничего, кроме того, что он сам о себе рассказал. Своего мнения не навязываю, но за полтора часа он не сказал ни одной проверяемой неправды и ни одного проверяемого слова. Кин. ------