Часть 5. Драко

Воздух в кабинете Люциуса Малфоя был густым и мертвым, как в гробнице. Его не оживляло ни потрескивание поленьев в камине, ни слабый солнечный луч, робко пробивавшийся сквозь тяжелые бархатные портьеры. Он был насыщен другим — холодным страхом и удушающим разочарованием, которые, казалось, впитались в сами стены особняка с тех пор, как в нем поселился Он. Тот, чья тень накрывала каждый угол и отравляла воздух, которым они дышали. И Драко знал это. Знал — и ненавидел. Но ненависть его была тихой, трусливой, такой, что гнила в груди и губила кровь. Драко стоял по стойке «смирно», ощущая, как ледяной мрамор пола проникает сквозь тонкую подошву дорогих туфель. Он не смотрел на портреты надменных предков, молчаливо взиравших на него со стен. Все его существо было сосредоточено на фигуре, восседавшей в кресле у камина. Люциус Малфой, его отец, был воплощением холодной, отполированной до блеска жестокости. Его пальцы с аккуратными, идеально чистыми ногтями лениво перебирали набалдашник трости, и каждый тихий щелчок отзывался в Драко залпом учащенного сердцебиения. — Кто староста факультета, Драко? — голос отца был ледяным, лишённым эмоций, но оттого и страшным. Внутри у Драко все сжалось в один тугой, болезненный комок. Он чувствовал, как предательская дрожь пытается пробраться в пальцы, и с силой сжал их в кулаки, вгоняя ногти в ладони. Острая боль помогла собраться. Он сделал вдох, надеясь, что голос не выдаст его. — Регулус, — выдавил он сквозь зубы. Он мысленно снова увидел письмо из Хогвартса и то, как алое пламя лихорадочно пожирало строки со списком старост, оставляя после себя лишь горстку пепла и едкий запах стыда. Люциус медленно отклонил голову. Его ледяные глаза, цвета зимнего неба, скользнули по Драко, изучая, высматривая малейшую трещину в броне. — Объясни мне, — начал он с притворной, слащавой учтивостью, в которой таилось озеро яда. — Почему администрация школы, чтящая традиции превыше всего, вдруг отступила от незыблемого правила? Почему предпочтение было отдано не пятикурснику… а кому-то другому? Ты должен был стать им. Это было уколом. Драко почувствовал дикое, животное желание — рвануться с места, удариться головой о мраморную стену, лишь бы заглушить это чувство. Или издать вой, первобытный крик, полный всей ненависти и унижения, которые копились годами. Но он не двинулся с места. Его взгляд, затуманенный от внутренней бури, был прикован к отцу. К этой фигуре, что вечно нависала над ним, неподъемным грузом родового ожидания и вечного несоответствия, тянущей его вниз, в трясину безысходности. Отец хотел, чтобы он был лучшим — в этом не было лжи. Но также горькой, отравляющей душу правдой было и то, что Люциус Малфой находил извращённое удовольствие в этой власти, в этом праве тыкать его, своего сына, носом в его неудачи, наслаждаясь своим моральным превосходством. А с возвращением Темного Лорда, этого нового, странного, пугающего своей непредсказуемостью Повелителя, эта черта в отце проявилась еще болезненнее, еще омерзительнее. Униженный и напуганный сам, он находил утешение в том, чтобы унижать и пугать своего наследника. — Как звучит постановление, Драко? — голос Люциуса стал жестче, из него исчезла притворная мягкость. — Ты ведь знаешь его наизусть. Я в этом уверен. Драко судорожно сглотнул, поджав губы, пытаясь скрыть их дрожь. Он снова впился ногтями в ладони, но пальцы все равно предательски подрагивали. — Говори, сын, — прогремел Люциус, и в его интонации прозвучала сталь, знакомая и пугающая. — Директор Хогвартса… — голос Драко прозвучал хрипло, и он закашлялся, чтобы прочистить горло. — Директор вправе отойти от стандартов выбора… если Совет признает, что среди студентов пятого курса нет… — он замолчал, ненавидя себя за эту заминку, — …нет достойного претендента. И выбрать его самостоятельно. Наступила тягучая, мучительная пауза. Казалось, даже предки на портретах затаили дыхание. — Кто староста твоего факультета, Драко? — вновь начал Люциус, продолжая эту пытку. — Регулус Блэк, — выдохнул Драко, и в голосе его уже слышалось шипение, сдавленное яростью бессилия. — А Гриффиндора? — уточнил Люциус с притворной невинностью, и на его тонких губах дрогнуло подобие улыбки. Он знал. О, он прекрасно знал. — Грейнджер… — имя вырвалось с таким усилием, словно рвало от него кусок плоти. — И Уизли. Он ненавидел их в эту секунду лютой, слепой ненавистью, но еще сильнее он ненавидел себя и этого человека перед ним. Люциус медленно поднялся с кресла. Его высокая, худая фигура отбросила на Драко длинную тень, под которой тот почувствовал себя маленьким мальчиком, беспомощным и жалким. Он подошел вплотную. От него пахло дорогим одеколоном и надменностью. Отец смотрел на него, не мигая, словно пытаясь прожечь взглядом, и Драко не отводил глаз. Он знал, что это единственное оружие, которое у него оставалось — видимость стойкости. Он держался за неё, как утопающий за соломинку, — говорил ровно, кивал с уважением, держал спину прямо. Но что бы он ни делал, это не позволяло обмануть самого себя. Он робел. Робел перед этим человеком, что был его отцом, но куда чаще напоминал палача. И чувствовал себя отвратительно — так, будто его снова ткнули носом в собственное дерьмо. Иногда Драко думал, что именно поэтому вырос таким жалким трусом. — И что это значит, Драко? — проговорил отец ледяным шепотом, от которого по спине сына побежали мурашки. Это значило, что он, Драко Малфой, единственный наследник древнейшего рода, был признан недостойным. Это значило, что грязнокровка и предатель крови получили то, что по праву должно было быть его. Это значило, что он — разочарование. Позор. И отец не упустит возможность напоминать ему об этом снова и снова. Он не ответил. Слова застряли в горле колючим, унизительным комом. Он мог лишь стоять, ощущая, как жар стыда разливается по щекам, предательски выдавая его, в то время как всё внутри замерзало от ледяного взгляда отца. Молчание стало еще одним проявлением его трусости, еще одним поводом для презрения. Люциус не стал повторять вопрос. Он медленно, с наслаждением гурмана, выдержал паузу, давая тишине сделать всю работу за него. Он обвел взглядом роскошный кабинет — полированные полки с дорогой литературной коллекцией, портреты предков, тяжелые гобелены — будто напоминая себе и сыну, что всё это, всё это великолепие и могущество, теперь висит на волоске из-за недостойности того, кто обитал этажом выше. И что единственный наследник этого величия не способен даже заслужить дурацкий значок. Он отвернулся и сделал несколько шагов к камину, демонстративно показывая сыну спину — жест предельного презрения, указывающий на то, что Драко более не заслуживает даже его внимания. — Свободен, — бросил он через плечо, и в его голосе сквозь ледяную маску прорвалась усталость. Первая человеческая эмоция, которую увидел Драко с тех пор, как вошел в кабинет. Драко не заставил себя ждать. Он развернулся и почти выбежал из кабинета, не в силах вынести взгляд, полный осуждения. Дверь закрылась за ним с глухим, окончательным стуком, точно захлопнулась крышка гроба. Он прислонился к холодной стене коридора, зажимая ладонью рот, чтобы заглушить предательский звук, рвущийся из груди, — не плач, а нечто среднее между стоном и хриплым, ядовитым смешком. Он оттолкнулся от стены и побрел прочь, не видя пути, не чувствуя под ногами пола. Он был всего лишь щепкой, затянутой в водоворот, который вот-вот должен был всех их захлестнуть с головой. И самым ужасным было осознание, что он даже не попытается плыть. Он просто пойдет ко дну. Как и положено жалкому трусу.