Часть 6

Август в Лондоне выдался жарким и тягостным. Воздух, казалось, превратился в густой сироп, который липнет к коже и затрудняет вдох. Утро окутывает дом тяжелой духотой. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь плотную завесу тумана, разливаются по комнатам медовым светом, но вместо тепла приносят лишь изнуряющую жару. Я просыпаюсь от звука входной двери — она закрылась так тихо, что только мой внутренний обнаружитель шума мог это заметить. «Три щелчка запирающего заклинания», — фиксирую я машинально, пока мои пальцы поправляют взъерошенные волосы. Критчер возится на кухне, его руки дрожат, когда он переставляет чашки с места на место. Он уже совсем стар — эта мысль отдает нежной печалью. — Где мама? — спрашиваю я, хотя знаю, что ответ будет таким же бессмысленным, как и всегда. Критчер поднимает на меня глаза, полные тревоги, но качает головой. — Хозяйка не сказала, молодой хозяин Регулус. Она ушла рано, очень рано... Я вернулся из Малфой-мэнора, где последние семь дней пытался утопить тревожные мысли в разговорах с Драко. Однако часто мы начинали говорить о будущем, которое неумолимо надвигалось, подобно грозовой туче. Такое общение только вредило шаткому равновесию. Но дом встретил меня новыми загадками, которые заставили забыть обо всех предыдущих тревогах. Мать всегда была непоколебимой скалой в этом мире хаоса — холодная, собранная Весперия Блэк, чья окклюменция могла бы затмить даже самых искушенных мастеров. Но я её сын. И я вижу то, что другие не могут. Что-то изменилось. Я чувствую это каждой клеточкой своего тела, замечаю мельчайшие детали, которых больше никто не видит. И интуиция, ну или навязчивая мысль, подсказывает, что это связано не только с нашей разбитой вдребезги семьей. Часы на камине показывают половину одиннадцатого. Тик-так. Тик-так. Мои пальцы машинально поправляют несуществующую складку на идеально выглаженной рубашке. Я будто в бреду иду по коридорам. Семь шагов до поворота. Еще два раза по семь до лестницы. На стене висит гобелен нашего древнего рода. Я подхожу ближе и вижу, что Сириуса на нем больше нет. На его месте зияет выжженная дыра, края которой ещё сохранили следы тёмной магии — едва заметное серебристое мерцание, словно паутина, оплетающая пустоту. Я невольно провожу пальцами по этой ране на гобелене, чувствуя, как внутри поднимается волна горечи. «Семь шагов назад», — думаю я машинально, отходя от гобелена и пытаясь восстановить контроль над эмоциями. Я замечаю, что рядом с его именем, там, где раньше была тонкая золотая нить, связывающая нас всех воедино, теперь виднеется лишь обугленный след. Тик-так. Часы продолжают свой бесконечный отсчёт. Пальцы привычно поправляют манжеты рубашки, а ноги уже сами несут меня прочь от этой стены. Но куда бы я ни шёл, образ выжженного места на гобелене следует за мной, словно призрак. В библиотеке беру старый том о древних родах, просто чтобы посмотреть на его лицо. Бредовые мысли пугают, что я могу забыть, как он выглядит. На обложке — вытесненный герб Блэков. Страницы шелестят, как осенние листья. На одной из них — рисунок, изображающий наш родовой гобелен. Только здесь он цел, без выжженных дыр. Здесь Сириус всё ещё на своём месте, его имя гордо вышито золотой нитью. Чуть ниже по странице — короткая подпись: «Nomen est Omen» — Имя — знамение. Латинские слова отзываются эхом в голове, хотя их смысл ускользает от меня. Я захлопываю книгу резче, чем собирался. Звук отражается от стен библиотеки, будто дом вздрогнул вместе со мной. Пыльные корешки томов выстроились идеально ровными рядами — мать всегда следила за порядком здесь. Но сейчас мой взгляд цепляется за крошечный дефект: один из томов чуть выдвинут вперёд, нарушив безупречную линию. Это какой-то сборник пророчеств — я замечаю потёртый корешок и едва заметные чёрные пятна на обложке. «Семь книг справа, три слева,» — автоматически считаю я, возвращая том на место. Пальцы задерживаются на холодной коже переплёта. Интересно, почему именно эта книга была сдвинута? Кто-то искал что-то конкретное или просто случайно задел? В горле першит от пыли. Я машинально поправляю волосы, хотя они и так аккуратно уложены. В зеркале над камином отражается мой силуэт — слишком худой, слишком напряжённый. Под глазами залегли тени, несмотря на то, что я спал сегодня дольше обычного. Сон не приносит отдыха — лишь новые тревожные образы. Тик-так. Часы пробили два. Я делаю семь шагов к окну. За стеклом расстилается знакомый вид: листья на деревьях неподвижны, словно тоже задыхаются от жары. Где-то там, за этой духотой, жизнь продолжается своим чередом, а здесь время будто застыло. На подоконнике стоит старый гербарий матери — засушенные цветы аккуратно разложены по страницам. Я открываю его почти бессознательно. Розмарин, шалфей, полынь... Все травы имеют свою магическую силу, своё значение. Мать научила меня этому — учить, запоминать, систематизировать. Теперь эти знания помогают мне находить покой. Семь ударов сердца — и я уже спускаюсь по лестнице. Скрип четвёртой ступеньки эхом отдается в пустом доме, заставив поморщиться. В холле прохладнее, чем наверху. Здесь стоит старый секретер, где отец хранил документы, которые нужны под рукой. Мой взгляд останавливается на маленькой, едва заметной, трещинке в стекле — она появилась ещё давно, когда Сириус случайно попал в него заклинанием. Мать тогда разразилась гневной тирадой и запретила Критчеру все исправлять, потребовав, чтобы Сириус выучил нужное заклинание. К слову, он так и не сделал этого, а потом о таком пустяке все забыли. Теперь этот изъян кажется символичным. Критчер возится в гостиной, поправляя шторы. Его движения замедленные, будто он боится сделать что-то не так. Я чувствую, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым. Эльф, некогда такой энергичный и преданный, теперь кажется лишь тенью самого себя. Я вспоминаю, как в детстве Критчер всегда был рядом — готовый помочь, защитить, утешить. Но сейчас между нами словно пролегла пропасть. Не его вина, что дом погрузился в эту тягостную тишину. Я знаю, что уже давно перестал относиться к нему с должным теплом. Критчер замечает мой взгляд и замирает на мгновение, словно олень, застигнутый в свете заклинания. — Прости, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю остановить себя. Я не знаю, за что именно извиняюсь. За то, что позволил этой скорби поглотить нас всех? Критчер поднимает на меня глаза, полные ужаса. Я открываю рот, чтобы объясниться, но слова застревают в горле. Во что я превратился? Во что превратились мы все? — Пожалуйста, приготовь чай, — произношу я наконец, поворачиваясь к нему спиной. Критчер кивает, его уши слегка подрагивают. Его огромные глаза блестят от слёз, которые он так старательно пытается скрыть. — Если бы Критчер мог что-то изменить... если бы только... Его голос ломается, и он замолкает, оставив фразу незавершённой. Я замираю, не оборачиваясь, и жду. Ничего не происходит. — Иди, Критчер, — произношу я ровным голосом, хотя внутри всё сжимается. — Чай. Пожалуйста. Он просто исчезает, чтобы выполнить поручение, а я остаюсь один, пытаясь понять, что именно вызвало эту странную паузу в его обычно безупречном послушании. Критчер никогда не позволял себе таких вольностей, даже в те времена, когда Сириус дразнил его или требовал невозможного. В доме становится так тихо, что слышно, как тикают часы на каминной полке. Или в моей голове? Тик-так. Тик-так. Мой взгляд снова падает на трещину в стекле. Она кажется глубже, чем раньше.

⋅•⋅⊰∙∘☽∙∙∙∙∙∙∘☙༺✦༻❧∘∙∙∙∙∙∙☾∘∙⊱⋅•⋅

Я захожу в кабинет — помещение, которое всегда ассоциировалось у меня с порядком и неприступностью. Но сейчас что-то не так. В воздухе витает напряжение, почти осязаемое, как тяжёлый шлейф тех дурацких духов, которые когда-то подарила сумасбродная тётка Летиция, и которые матушка никогда не использовала. Мать склонилась над старым фолиантом, его потрёпанные страницы испещрены незнакомыми символами и заклинаниями, которые я не могу разобрать с такого расстояния. Её пальцы едва касаются страниц, когда она переворачивает их, будто боится, что книга рассыплется от одного неверного движения. — Ты плохо выглядишь, матушка, — говорю я мягко, но с ноткой тревоги, которая всё больше нарастает внутри меня. Такое мог сказать только неотёсанный маггл, но я хочу вывести её на эмоции. Мои шаги эхом отражаются от стен комнаты, хотя я стараюсь ступать как можно тише. Она вздрагивает, словно действительно не ожидала меня увидеть, и быстро прикрывает книгу ладонью. Её лицо бледное, как мел, а под глазами залегли глубокие тени, которых раньше не было. Я никогда не видел её такой... измождённой. Даже после смерти отца она сохраняла внешнее спокойствие, холодную маску, которую никто не мог пробить. — Я занимаюсь делами семьи, — отвечает она резко, слишком резко для её обычной манеры. Её голос холоден, как зимний ветер, но в нём слышатся нотки, которых я не могу определить. Страха? Усталости? Или чего-то ещё более глубокого, что она предпочитает держать в тени. Её слова только усиливают моё беспокойство. Однако на лице — привычная маска пустоты. Я делаю ещё один шаг вперёд, чувствуя, как пол под ногами отзывается знакомым скрипом. Всё-таки дом стар, как и его домовик. Он тоже чувствует перемены. — Что ты делаешь? — спрашиваю я, пытаясь заглянуть ей в глаза. Но она отворачивает взгляд, сосредоточив внимание на какой-то точке за моей спиной. — Это не твоё дело, Регулус, — повторяет она, и её тон становится ещё холоднее, если это вообще возможно. Она медленно встаёт из-за стола, её движения осторожны, почти механичны. Кажется, она боится сделать лишний шаг или сказать лишнее слово. Конечно, никто из посторонних этого бы не заметил. Но я не посторонний. — Если это дела семьи, то и мои тоже… — начинаю я, но она прерывает меня резким жестом руки. — Не смей, — шипит она, и в её голосе появляется та самая сталь, которую я знаю с детства. — Это не игра, Регулус. У меня много дел. Я чувствую, как внутри всё сжимается, но не могу остановиться. Её слова звучат слишком резко, слишком отстранённо, чтобы просто проглотить их и уйти. — Матушка… — начинаю я осторожно, пытаясь сохранить хотя бы видимость спокойствия, но она перебивает меня прежде, чем я успеваю договорить. — Довольно, Регулус, — произносит она, поворачиваясь ко мне. Её глаза блестят холодным огнём, словно она уже приняла какое-то решение, о котором мне даже не стоит знать. Она делает паузу, и в этой тишине каждая секунда кажется вечностью. Затем её голос становится ещё тише, но при этом невероятно чётким. — Что твоё дело, так это вступление в права наследника. Ты теперь заглавного, Регулус. И если со мной что-то случится… — она замолкает на мгновение, и этот короткий вдох кажется мне громче любого крика, — ты должен взять всё в свои руки. Начинай приготовления с сегодняшнего дня. До сентября мы должны всё успеть, — произносит она ровным, но от этого ещё более пугающим тоном. Её слова бьют как удар под дых. Я стою, не в силах пошевелиться, пока она вновь поворачивается к своей книге, словно наш разговор уже закончен. Всё внутри сжимается, а в голове начинает метаться один и тот же вопрос: что она имеет в виду под «если со мной что-то случится»? Я хочу спросить, потребовать объяснений, но её взгляд останавливает меня. Она смотрит на меня так, будто видит насквозь, и я чувствую себя маленьким мальчиком, который впервые попался на шалости. — Мама… — начинаю я, но она снова перебивает меня, на этот раз уже мягче, хотя в её голосе всё ещё слышится непреклонность: — Не сейчас, Регулус. У нас нет времени на вопросы. Род Блэк не может позволить себе роскошь промедления, особенно теперь. Ты понимаешь? Я киваю машинально, хотя внутри всё кричит от противоречий. Да, я понимаю, что семья важнее всего. Да, я готов служить ей, как учила она сама. Но что именно происходит? Почему она так странно себя ведет? Но матушка уже отвернулась, словно прочитав мои мысли и решив их проигнорировать. — Критчер поможет тебе, — продолжает она, подходя к старому секретеру, где хранится главная книга Рода, которую она выкладывает на стол передо мной. Её пальцы ловко скользят по выдвижным ящикам, доставая свитки пергамента, печати и другие предметы, которые я раньше видел только издалека. — Он знает все наши традиции и порядки. Посвяти его в детали. Я молчу, потому что знаю: сейчас не время для возражений. Пальцы машинально поправляют манжеты рубашки. — Сегодня вечером начнём с ревизии семейных артефактов, — говорит она, поворачиваясь ко мне. В её руках оказывается небольшая деревянная шкатулка, покрытая знакомыми символами. — Здесь ключ от нашего хранилища в Гринготтсе. Проверь каждую вещь, убедись, что всё на месте. Забери багряный клинок. — Я всё сделаю, матушка, — произношу я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. Шкатулка кажется слишком тяжелой для своих размеров. — А теперь иди, — произносит она, и её голос становится почти безразличным. — У тебя много работы. Не подведи меня. Я медленно выхожу из кабинета, чувствуя, как тяжесть её слов давит на плечи. На лестнице меня встречает Критчер, его большие глаза полны тревоги. — Молодой хозяин Регулус… — начинает он, но я качаю головой. Просто протягиваю ему шкатулку, которую передала матушка. — Мы начинаем подготовку, Критчер. Помоги мне разобраться с этим. — Да, молодой хозяин, — шепчет он, и его голос звучит так тихо, что я едва могу расслышать его. — Критчер поможет. Тик-так. Часы пробивают три часа дня. Семь глубоких вздохов, чтобы успокоиться. Я надеваю мантию, разглаживая несуществующие складки. Мы перемещаемся через каминную сеть — вспышка зелёного пламени, и вот мы уже стоим в главном зале Гринготтса. Гоблины за стойками поднимают головы, их острые глаза оценивающе сканируют нас. Выпрямляюсь, надевая на себя маску высокомерия. Я научен с детства, как вести себя здесь: спина прямая, взгляд холодный, ни единого лишнего движения. Я знаю правила. — Мне нужен доступ к хранилищу Рода Блэк. — Мой голос звучит ровно, и даже пальцы не дрожат, когда я протягиваю ключ. Гоблин внимательно осматривает его, его длинные пальцы проводят по древним символам, выгравированным на поверхности. Он кивает, не говоря ни слова, и жестом приглашает следовать за ним. Дорога до хранилища кажется бесконечной. Мы проезжаем мимо других камер, их тяжелые двери мелькают в свете факелов. Каждый поворот, каждый звук эхом отдается в моей голове. Тишина давит. Стены туннеля сжимаются вокруг нас. Наконец мы останавливаемся перед массивной дверью, украшенной фамильным гербом. Гоблин вставляет ключ в замок, и дверь медленно открывается с глухим скрежетом. Внутри — сокровища. Горы золотых галеонов, древние артефакты, свитки пергамента, запечатанные воском с печатью рода. Но мой взгляд сразу же цепляется за маленькую деревянную шкатулку в углу комнаты. Она кажется слишком простой для такого места, но что-то в ней притягивает внимание. — Это то, о чем говорила хозяйка. — шепчет Критчер, указывая на шкатулку. Я киваю, хотя это был не вопрос. Гоблин, поклонившись настолько низко, насколько это возможно без потери достоинства, отступает к выходу. Его шаги затихают в коридоре, оставляя нас с Критчером наедине с содержимым хранилища. — Начнем с золота, — произношу я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Матушка дала четкие инструкции: проверить каждую вещь, убедиться, что всё на месте. Но что-то внутри меня подсказывает, что эта шкатулка важнее всего остального. Критчер кивает, его длинные пальцы уже скользят по стопкам пергаментов и свитков, заставляя их ураганом перемещаться по хранилищу. Я слышу его приглушенное бормотание и вижу пассы руками — он считает галеоны, сортирует драгоценности и артефакты. Его движения механически точны, словно он делал это тысячи раз. Возможно, так оно и есть. Мы работаем молча, пока не доходит очередь до шкатулки. Она стоит там, чуть в стороне от основных сокровищ, будто её специально спрятали среди более заметных богатств. Простой деревянный корпус, украшенный вырезанными символами — круги, точки, линии, которые образуют сложный узор. Этот рисунок кажется мне знакомым, хотя я не могу вспомнить, где видел его раньше. Крышка открывается с едва слышным скрипом. Первым делом мой взгляд падает на чёрный кристалл, испещрённый трещинами, словно он когда-то был разбит, а затем восстановлен. Его поверхность мерцает мягким светом, который то появляется, то исчезает. Я чувствую, как от него исходит холодная энергия — почти мертвая. Я уже привык к таким вещам в особняке, но эта кажется куда темнее. Рядом лежит серебряная чаша, покрытая тонкой паутиной царапин. На её внешней стороне выгравированы руны, каждая из которых кажется живой, будто они движутся под светом факелов. Когда я беру её в руки, она ощущается странно тёплой, несмотря на металлический холод. На её дне остались следы засохшей жидкости, которая могла быть либо кровью, либо чем-то ещё более мрачным. После того, как я перебираю остальные артефакты, мне открывается старый фолиант, обтянутый кожей, которая, кажется, была содрана с кого-то живого. Страницы книги написаны на языке, которого я не понимаю, но некоторые символы отзываются в голове болезненным эхом. Даже не хочу знать, что за знания хранятся здесь. Барти бы понравилось. И, наконец, то, ради чего мы, вероятно, и пришли сюда. Острый кинжал с рукоятью, украшенной черными камнями. Лезвие покрыто едва заметными царапинами, словно им много раз пользовались. Это не оружие — инструмент для ритуальных надрезов или даже чего-то более серьезного. Я осторожно поднимаю клинок, ощущая, как его холодное лезвие отзывается в руке тяжестью. Я знаю этот эффект: он возникает, когда предмет долгое время находился в контакте с мощной темной магией. — Ты знаешь, что это? — спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри всё сжимается от странного предвкушения. Критчер уверенно кивает, смотря с благоговением. — Это клинок для Кровных Ритуалов, — шепчет он, и его голос едва слышен даже в тишине хранилища. — Он связан с самой сутью нашего Рода. С кровью. С клятвами. С верностью и властью. Киваю. Это имеет смысл. В последний раз провожу пальцами по поверхности крышки, прежде чем закрыть ее. — Мы все сделали, — решаю я, убирая шкатулку на прежнее место. — Теперь можем идти. Критчер кивает, соглашаясь без лишних вопросов. Он берет клинок в свои длинные пальцы и аккуратно заворачивает его в плотную ткань. Я же осматриваюсь в последний раз, привычно запоминая каждую деталь. Тик-так. Часы говорят, что пора...