Часть 8

1 сентября выдалось серым и дождливым, будто само небо решило подыграть моему настроению. Платформа 9¾ гудит, как улей: первокурсники мечутся туда-сюда с глазами, полными наивного восторга, старшекурсники смеются, хлопают друг друга по плечам, родители раздают последние наставления с выражением трагедии на лицах, будто отправляют детей не в Хогвартс, а на поле битвы. Я стою чуть поодаль, чувствуя, как холодный металл ручки чемодана врезается в ладонь. Рубашка застёгнутая до горла, неприятно давит на кадык. Ничего, потерплю. Поезд встряхивает меня своим свистом. Поднимаюсь. Тепло, пахнет древесиной, магией и каким-то терпким парфюмом. Направляюсь к слизеринским купе — всё как обычно, память ловит знакомые мелочи: стук двери третьего купе, которая никогда не закрывалась нормально, царапина на полу, оставленная, кажется, Карпентер в прошлом году — совершенно не понятно, как. — Эй, Блэк! — окликает кто-то, прерывая мой анализ. Оборачиваюсь — Дариус Розье, ухмыляется из коридора, как будто рад меня видеть. За его спиной — Кассиус Уорингтон и Регинальд Рейли. Снова подмечаю расположение каждого предмета. Купе типично слизеринское: дорогие вещи, безупречная форма, воздух пропитан ароматом элитного парфюма Розье и бутылка огневиски на столике. Неприкрытая наглость. — Не слишком ли дерзко распивать перед старостой? — приподнимаю бровь и уголок губ. Кассиус фыркает, делая вид, что задумался. Мой глаз едва не дергается от этого звука. — Староста, значит? — добавляет Рейли, поправляя свой галстук. Он завязан неидеально, последний поворот чуть смещён влево. Сдвиг примерно... неважно. — Мои поздравления. Будешь теперь нашим надзирателем? Просто вешаю на лицо вежливую улыбку и игнорирую последний вопрос. Вместо этого занимаю место рядом с Дариусом. Тот уже раскладывает шахматы, явно намекая на традиционную партию. Купе прогревается от огневиски и язвительности. Всё на своих местах. Поезд плавно трогается. За окном расплываются силуэты чужих родителей, и каждая прощальная улыбка навевает собственные размышления. Матушка снова исчезла без объяснения, а я устал гадать, куда она пропадает. На протяжении всего этого гнетущего лета нам так и не удалось пообщаться нормально. Я снова чувствую, как напряжение нарастает в плечах. — Как лето, парни? — спрашиваю, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей. — О, ты знаешь, как обычно, — Дариус передвигает первую фигуру. — Родители были рады избавиться от моего общества и снова укатили на два месяца в Италию. Уголок его губ дёргается. Ни тени сожаления. Только сухая констатация. — Классика, — лениво отзывается Рейли, закидывая ногу на ногу и болтая янтарную жидкость в бокале. — Мои уехали к бабушке, которая до сих пор уверена, что я учусь в Ильверморни. Надеется, что так меньше шансов, что я стану «плохим мальчиком». Он делает кавычки пальцами. — Оправдал её надежды? — уточняю я, не отрывая взгляда от доски. — Ага, — он усмехается. — Слился в экстазе с двумя плохими девочками накануне возвращения. Бабушка бы оценила. — А я, между прочим, работал. — Говорит Кассиус с тем пафосом, который, по идее, должен впечатлить. — Отец решил приобщить меня к бизнесу — скука смертная, но теперь я знаю, как зачаровать дверную ручку, чтобы она пела арии. — Чьи? — уточняет Рейли. — Патрольфо или Флориана Форте? — Конечно, Патрольфо, я же не дикарь, — фыркает он. Регинальд хихикает. Бокал звякает о край подлокотника. Я сдержанно усмехаюсь, наблюдая, как фигуры на доске начинают формировать победную расстановку. — Ну, а ты, Регулус? — Кассиус подаётся вперёд, лукаво щурясь. — Всё лето в пыльной библиотеке, как и всегда? Тик-так. На секунду хочется устало прикрыть глаза. — Почти, — говорю вместо этого. — Я наследник. Пауза. Даже огневиски осталось в стороне. — Я читал про твоего отца, — медленно говорит Дариус, не глядя на меня. Он передвигает фигуру — чёрный слон по диагонали на две клетки. — Мне жаль. Его голос лишён пафоса, но в нём на самом деле нет сочувствия — снова лишь маска аристократа, к которой все вокруг привыкли. — Спасибо, — отвечаю ровно, без эмоций. Просто механический ответ на механическое соболезнование. Всё как и должно быть. Я даже не смотрел, что там могли написать жалкие газетёнки о моей семье. — Знаешь, что самое забавное? — произносит Рейли, покручивая бокал с огневиски. Его карие глаза прищуриваются лукаво, но в них таится что-то более серьёзное. — Братец твой, похоже, совсем ни о чем не переживает. Сбежал к отбросам Уизли, странно, что они его еще не усыновили. В этом нет ничего забавного. Доска передо мной расплывается на мгновение. Иногда мне кажется, что реальности не существует. Чёрный слон стоит под неправильным углом. Я вижу это, но не исправляю. Пальцы машинально поправляют манжеты рубашки. Привычно считаю до семи. В купе становится тихо, даже шум поезда кажется приглушённым. Я знаю, что они ждут моей реакции, но вместо этого просто двигаю следующую фигуру. — Мат, — произношу спокойно. Не так важно, что происходит внутри. Внешне — только холод. Дариус смотрит на доску, потом на меня. Его глаза задерживаются на фигурах чуть дольше обычного. — Впечатляет, — наконец говорит он, откидываясь на спинку сиденья. — Стало быть, титул закреплён. У меня уже давно не было шансов. Что действительно впечатляет, так это такое легкое признание. Впрочем, Розье, наверное, единственный нормальный человек в этом купе. Рейли тихо цокает языком, вызывая новую волну раздражения, которую я тут же давлю. Смотрю в окно, и в отражении на стекле вижу себя. Лицо спокойное, как гладь озера. «Раз, два, три...» Разговор продолжается, но внутри меня бегут цифры, как муравьи в стеклянной банке. Одни пытаются выбраться наверх, другие ползут вниз. Всё куда-то спешат, но никуда не приходят. — Семь, — бормочу едва слышно. — Что? — Кассиус приподнимает бровь. — Ничего, — отзываюсь. Голос сухой, как пергамент. Разговор скатывается в что-то бессмысленное — обсуждение новых мётел, чьих-то младших сестёр, слухов о замене преподавателя ЗОТИ. Мой мозг фиксирует каждое слово, но не реагирует. Они говорят, потому что не хотят молчать. Я молчу, потому что иначе сорвусь. Я наблюдаю, как Рейли жует шоколад, одновременно бормоча что-то о девчонках. Он говорит с той ленивой самоуверенностью, которая всегда раздражала меня. Словно не существует ни будущего, ни прошлого. Только очередной бокал огневиски, который он беспечно вливает в себя. Невысокий, но крепкий, с ленивой походкой. Темно-каштановые волосы, слегка растрепанные — он не уделяет им должного внимания. Карие глаза полны циничного спокойствия. Лицо круглое, с мягкими чертами, делает его обманчиво безобидным. Ленивый. Циничный оппортунист. Часто пренебрегает учебой, полагаясь на свою природную хитрость. С самой первой встречи я считал его раздражающим парадоксом. С одной стороны — ленивый полукровка, который даже не пытается соответствовать стандартам чистокровных семей, а с другой — его невозможно было назвать глупцом. Я даже завел отдельный список: «Почему Рейли заслуживает презрения», но так и не смог его закончить. Поезд проходит очередной поворот, в окне мелькают поля, хмурые деревья, редкие проблески заката сквозь тучи. Мы приближаемся. Я чувствую это не столько по ландшафту, сколько сердцем. Оно сжимается, как будто предчувствует, что в этом году всё действительно изменится. Кассиус то и дело бросает на меня быстрые взгляды — изучающие. Я сам это делаю, но неужели нельзя быть чуть более незаметным? Перед тем, как кто-то из них снова сделает что-либо раздражающее, я решаюсь воспользоваться своим положением старосты, чтобы уйти из купе и немного прогуляться. Я поднимаюсь, приглаживая рубашку и перехватывая взгляд Уорингтона — он, как обычно, поднимает бровь и чуть склоняет голову, будто ожидает, что я скажу что-то напоследок. Конечно, это было бы прилично. — Пойду, сделаю обход. Малышня с нашего факультета не должна доставлять особых проблем, но лучше всегда проверить. Скорее всего, не вернусь до прибытия, поэтому увидимся уже в Хогвартсе. Не оборачиваясь, выхожу в коридор. Здесь прохладно, гуляет сквозняк, воздух менее насыщен парфюмом и выпивкой. Прохожу мимо купе. Некоторые приоткрыты — сдержанный смех, разговоры, чьи-то ноги со столика быстро перемещаются на пол, когда я смотрю на это безобразие. Иду дальше. Стекло стучит под пальцами, когда я отстукиваю только мне известный ритм. За спиной слышны шаги. Лёгкие, быстрые. Не могу припомнить, чтобы я знал этот топот. Разворачиваюсь на автомате — и вижу девочку. Второкурсница, причем с Гриффиндора. Кудрявые волосы, слишком большая форма, глаза — круглые, как монеты. Как она вообще забрела сюда? — Извините... вы... староста? — спрашивает она, неуверенно теребя край мантии. Я киваю машинально. — Там… мальчишки в третьем купе кидаются бинтигами. Один попал мне в глаз. — Она звучит почти извиняющейся, как будто виновата в том, что её ударили. Я моргаю. При чем тут я? — Где ваши старосты? Она мнётся, переминаясь с ноги на ногу. — Их нет… То есть, я не нашла. Они, наверное, в другом вагоне. Или… — она смущенно замолкает. Прекрасно. Понабирают всяких... Храбрые гриффиндорцы, не иначе. Смело бегут от конфликта и оставляют детей на растерзание бинтигам. Я вздыхаю, едва заметно. — Я разберусь, — говорю ровно. — Возвращайся в своё купе. Она кивает, чуть приободрившись от того, что её восприняли всерьёз, и быстро убегает. Ручка двери едва заметно вибрирует под пальцами. Заклинание. Глупое, неумело наложенное. Простейшая охранка, чтобы взрослые не входили. Я снимаю её лёгким движением палочки. Внутри трое — один держит второго за ворот мантии, третий прыгает по сиденьям, размахивая склизким существом, как трофеем. Я вхожу. Не громко. Но достаточно, чтобы воздух изменился. Тишина оседает, как пыль. — У вас, случайно, нет занятия поважнее? — вкладываю в голос достаточно внушительности, чтобы никто не осмелился перечить. Они застывают. Один — с широко раскрытым ртом, второй судорожно отпускает хватку, бинтиг хрюкает и шлёпается на пол. Не успевают эти паршивцы разразиться бессмысленными оправданиями, как я кожей ощущаю нежелательно присутствие за спиной. — Что ты здесь делаешь, Блэк? — Голос до неприятного знакомый и хамоватый. — Иди, командуй своей малышней, а наших оставь в покое. Медленно оборачиваюсь, окидывая компанию ледяным взглядом. Седьмой Уизли и грязнокровка Грейнджер. Не без удивления подмечаю значок старосты на груди этого увальня. Хотя, что еще взять с Дамблдора — он бы и неотесанного лесничего мог назначить старостой Гриффиндора, и ничего бы, в сущности, не изменилось. Рон Уизли стоит в дверном проёме. Слишком высокий для такого узкого прохода, с небрежно накинутой мантией и выражением лица, будто съел что-то кислое. Весь внешний вид напоминает мне о том, на кого именно променял семью Сириус, и мне хочется вдавить палочку аккурат ему в горло. — У твоих наших руки не из плеч, — вместо этого отзываюсь я тихо, с ледяной вежливостью. — Один из них запустил бинтигом в девочку. Второкурсница. Слёзы, шок, всё как положено. Жаль, что мне приходится выполнять вашу работу. Грейнджер тоже появляется в поле зрения — из-за его плеча. Волосы взъерошены, как всегда, взгляд — настороженный. — Это не твоя ответственность, Блэк, — отзывается она слишком быстро. Голос уверенный, но глаза выдают раздражение. — Мы сами с этим справимся. Я наклоняю голову чуть ниже — будто в знак покорности. Театрально, с оттенком насмешки. — Конечно, — кивок, почти сочувственный. — Я понимаю. Вам же нужно ещё успеть выработать коллективную версию событий, в которой никто не виноват. Рыжий уже открывает рот — скорее всего, чтобы выдать очередную глупость, достойную Уизли, но Грейнджер перехватывает инициативу. — Мы решим, как наказывать своих, без твоих вмешательств, — говорит она. — Хочешь наводить порядок — начни с собственных подземелий. Я выпрямляюсь. На миг почти хочется улыбнуться. Почти. — В подземельях порядок. — голос звучит обманчиво мягко. — В отличие от вашего хлева. Уизли делает шаг вперёд. Грейнджер хватает его за рукав, сжимает крепко. Он багровеет, брови съезжаются. Издевательская улыбка все-таки пробивается сквозь ледяную маску, я перестаю ее прятать. Разворачиваюсь, не дожидаясь ответа. Шаги по полу — чёткие, как удары маятника.

⋅•⋅⊰∙∘☽∙∙∙∙∙∙∘☙༺✦༻❧∘∙∙∙∙∙∙☾∘∙⊱⋅•⋅

Поезд неспешно грохочет, пробираясь сквозь туманную равнину. За окнами всё ещё мелькают холмы, но в купе, выделенном для старост, воздух почти неподвижен — насыщенный парфюмом, амбициями и лёгким раздражением. Я вхожу последним. Дверь закрывается за мной с мягким щелчком, который кажется слишком громким в этой звенящей тишине. Внутри уже устроились остальные: Оскар Брейди сидит ближе всех к двери, его пальцы постоянно поправляют сползающие очки. Николь Пенхоллоу бросает на всех взгляды с выражением недовольства на лице, будто её одну выдернули ради этого неблагодарного занятия. Уизли развалился на сиденье, совершенно не интересуясь происходящим, как будто хочет стать частью обивки. Его волосы торчат во все стороны, словно он только что проснулся, а рубашка измята. Грейнджер поджимает губы, осуждающе глядя на своего дружка. Элиас Моррисон мягко улыбается — типичный пуффендуец. Франческа Дюпон напевает что-то под нос, её тёмные волосы колышутся в такт мелодии. Эти двое единственные выглядят так, будто им действительно приятно находиться здесь. Клементина Холл говорит — сдержанно, точно, как заведённый часовой механизм. — Предлагаю начать, — поправляя прядь волос, сухо произносит она. Её голос негромкий, но такой, что заглушает даже шум колёс. Она сидит прямо, будто за экзаменационной партой, перед ней — пергамент со списком обязанностей и тонкое перо. Идеальная поза. Идеальный контроль. На её лице нет ни единой эмоции, кроме легкого намёка на сосредоточенность. Луч света, пробивающийся через окно, падает на её платиновые волосы, делая их почти сверкающими. Она кажется фарфоровой куклой, созданной для демонстрации совершенства. Но я знаю лучше. Остальные старосты — в разной степени заинтересованности и скепсиса — рассаживаются по лавкам, готовые внимать. Я откидываюсь назад, скрестив руки на груди, взгляд скользит от Клементины к Имоджен Макнейр — обе слизеринки, но такие разные. Имоджен аккуратно водит пальцем по обивке сиденья, словно высчитывает расстояние до ближайшей возможности свалить. — Разве мы не можем обсудить это в Хогвартсе? — с ленцой произносит она. — Если тебе так важно переложить ответственность, можешь уступить значок, — холодно замечает Грейнджер. Сквозь сдержанность её позы проступает раздражение — почти физическое. Руки скрещены на груди. — Нам важно знать, кто за что отвечает уже сейчас. После пира всегда начинается хаос. Хаос. Каждое подобное собрание. — Хаос — естественная форма жизни, — бормочет Голдстейн, когтевранец с вечно растрёпанными волосами. Он записывает что-то в блокнот — я уверен, совершенно не по теме. Беспорядочные каракули. Я бы не смог так, даже в своем кошмаре. Странно, как некоторые люди могут находить утешение в хаосе. — Кто сделает расписание патрулирования? — спрашивает староста школы, и я быстро ухватываюсь за эту возможность, будто бы кто-то мог меня опередить. На самом деле, никому бы и в голову не пришло сделать нечто подобное. Но это не важно. Все списки мои — так было всегда. — Я могу составить и расписания тренировок, и посещения ванной старост, если надо, — произношу с ровной интонацией. Внутри — почти облегчение. Внешне — вежливый тон и пустые глаза, будто я делаю одолжение. Но, судя по приподнятой брови Холл, она в это не поверила ни на йоту. — Спасибо, Регулус, тогда сделай это, пожалуйста, до понедельника. — Согласно параграфу 12 Устава Хогвартса, — начинает Брейди, и Уизли закатывает глаза так выразительно, что это почти слышно. — Оскар, ради Мерлина, — перебивает он, — благодаря тебе мы все знаем устав. Брейди открывает рот, возможно, чтобы процитировать ещё один параграф, но Уизли нарочито громко зевает. Имоджен что-то едко бросает в сторону Грейнджер, та отвечает, голос её становится выше, слава Салазару, не переходя на ультразвук, губы чуть поджимаются. На секунду вспыхивает перепалка, по-детски раздражающая — и почти сразу гаснет. Мне неинтересно, о чём спор. Интереснее — наблюдать. Отмечать детали. Рейли когда-то сказал: «Ты смотришь, будто режешь людей на части». Я воспринял это как комплимент. Не знаю, что он имел этим в виду. Но в любом случае — он был прав. Я разрезаю Клементину по слоям. На поверхности — порядок, дисциплина, отточенные фразы. Высокая, стройная, с безупречной осанкой. Длинные платиновые волосы, всегда идеально ухоженные. Ледяные голубые глаза. Очень бледная кожа, почти фарфоровая. Острый подбородок и тонкие брови. Добросовестная, трудолюбивая, но довольно замкнутая — полностью посвящает себя учёбе. Клементина Холл была почти идеалом чистокровной ведьмы — если бы не одно 'но'. В своих списках я тщательно раскладывал её характеристики по полочкам, но постоянно возвращался к одному вопросу: почему такая совершенная на словах личность настолько... пуста внутри? Макнейр — хаос, упакованный в шелк. Она льстит профессорам и презирает их одновременно. Игривая соблазнительница, но примитивная, на мой вкус. Грейнджер — порядок, но другого рода. Кристаллизованный. Невежество, закованное в неповоротливую упрямость. Беспочвенное высокомерие. — Регулус, — внезапно обращаются ко мне, и я чуть поворачиваю голову. — Добавь в график, пожалуйста, сменные пары. На случай форс-мажоров, если кто-то не сможет. Я едва заметно киваю — достаточно, чтобы счесть это согласием. Голдстейн зевает, потом снова утыкается в свой блокнот. Глаза цепляются за его каракули — неровные, дерганые буквы, которые будто спотыкаются друг о друга, падая на пергамент. Мой взгляд автоматически фиксирует дисгармонию — и тут же отскакивает прочь. Я отворачиваюсь, пальцы привычно отбивают ритм на коленке. А Холл уже составляет следующий пункт повестки. Часовой механизм продолжает работать. Поезд делает резкий поворот, и солнечный луч на мгновение пробивается сквозь окно, освещая лицо Клементины. Она не моргает и не щурится. Точно ли она живая? — С этого года, — её голос становится чуть громче, ровно настолько, чтобы перекрыть чье-то недовольное сопение, — у старост появятся дополнительные обязанности. В купе наступает тишина. Даже Голдстейн отрывается от своего блокнота. — Во-первых, — продолжает она, — еженедельные отчёты о состоянии факультетских гостиных. Во-вторых, персональное наставничество для проблемных студентов. В-третьих... — Что? — перебивает Уизли, приподнимаясь. — Это шутка? Мы и так... — Это не обсуждается, — Клементина даже не повышает голос, но её слова падают, как нож гильотины. — Приказ от совета деканов. Оскар тут же поправляет очки и открывает устав на нужной странице. — Параграф 47, подпункт «г», — торжествующе объявляет он. — «В исключительных случаях...» — Оскар, — рычит Уизли, — я тебя сейчас задушу этим уставом. Макнейр хихикает, прикрывая рот изящными тонкими пальцами. Её ноготь — идеально заточенный, с лёгким перламутровым отливом — постукивает по подлокотнику. Раз. Два. Три. — Наставничество, — произносит Пенхоллоу, впервые за всё собрание проявляя интерес. — Кто будет определять «проблемных» студентов? — Факультетские старосты. По согласованию с преподавателями. Грейнджер тут же делает пометку в своём блокноте. Её перо скрипит по пергаменту с раздражающей интенсивностью. — А если, — медленно говорит Имоджен, играя с прядью волос, — студент окажется... невосприимчив к наставничеству? Она улыбается — слишком широко, чтобы это было искренне. В её голосе звучит сладкая угроза. Холл поворачивается к ней всем корпусом. Её голубые глаза становятся ещё холоднее. Она отвечает без паузы: — Тогда вопрос перейдёт на рассмотрение директора. И уже там будет решаться, справляетесь ли вы со своими обязанностями. Дюпон перестаёт напевать. Моррисон перестаёт улыбаться. — Это же..., — начинает Уизли, но Грейнджер резко тянет его за рукав. Я наблюдаю, как цифры складываются в моей голове. Новые обязанности — новые списки. Новые списки — новый контроль. — Регулус, — снова обращается ко мне Клементина. — Ты будешь курировать распределение наставников. Пальцы замирают на колене. — Конечно, — отвечаю я, чувствуя, как где-то внутри меня уже начинает формироваться таблица. Имена. Факультеты. Проблемы. Решения. Поезд входит в туннель, и купе на мгновение замирает в чёрной тишине. В этой тишине я чувствую, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым. Мрак заполняет каждую щель, поглощает звуки, растворяет лица. Будто мир исчез, оставив нас в пустоте. Это практически успокаивает. Когда свет возвращается, лица кажутся немного другими — будто тьма стёрла часть масок, которые все так тщательно носят. Клементина Холл не моргнула и не шевельнулась. Она сидит всё так же прямо, её платиновые волосы всё так же безупречно уложены, а голубые глаза холодно изучают каждого присутствующего, словно проверяя, не нарушил ли кто-то порядок за те несколько секунд, что мы находились в темноте. — Вопросы? — Это абсурд, — бормочет Уизли, но достаточно громко, чтобы все услышали. — Мы что, няньки теперь? Клементина не удостаивает его ответом. Её перо продолжает методично выводить строчки на пергаменте. За окном уже знакомые виды. — Похоже, мы прибыли, — констатирует Моррисон, и в его голосе слышится облегчение. — Мы закончили? — отрывисто спрашивает Голдстейн, неловко ерзая на сидении. — Да, — произносит Холл, когда поезд практически подъезжает к платформе. — На сегодня всё. Солнечный луч закатного солнца снова падает на её лицо, и я замечаю крошечную деталь — тонкую морщинку между бровями. Первый признак усталости. И первое доказательство ее человечности. Макнейр встаёт первой, её мантия шелестит, как змеиная кожа. — Как же я рада, — говорит она, слишком сладко, — что мы все так... продуктивно провели время. Её пальцы скользят по плечу Голдстейна, когда она проходит мимо. Он вздрагивает, но не отстраняется. Уизли тут же выскакивает за ней, бормоча что-то невнятное про «следующий раз пусть сами». Грейнджер бросает на его спину осуждающий взгляд, но всё же следует за ним, крепко сжимая свой блокнот. Оскар задерживается, явно желая обсудить ещё пару нудных вопросов, но один взгляд Клементины заставляет его передумать. Он торопливо поправляет очки, которые, кажется, снова сползли с носа, и бормочет что-то про необходимость проверить свои записи. Его шаги затихают в коридоре, оставляя после себя лишь слабый шорох страниц, которые он, вероятно, перелистывает на ходу. Я выхожу в коридор, где уже царит привычная суета. Поезд останавливается. Двери открываются, выпуская нас в прохладный вечерний воздух. Хогвартс ждёт.