Часть 9

Шум в Большом зале оглушительный. Он будто проникает сквозь кожу, расплёскиваясь в висках и вызывая огненную боль. Особенно выделяются гриффиндорцы — их вопли и аплодисменты можно услышать, наверное, даже в Хогсмиде. Они кричат, хохочут, машут руками, будто решили устроить себе фестиваль громогласного идиотизма. Кажется, что любое неосторожное движение — и кто-нибудь из них полетит в тарелку с пудингом. Я стою у дверей, наблюдая за этим цирком. Теперь старостам положено встречать первокурсников. Наказание, которое Дамблдор, похоже, придумал лично для меня. Я бы предпочел оказаться где угодно, только не здесь. — Простите, вы староста? — писклявый голосок справа. Мальчишка, весь в веснушках и невыносимой открытости взгляда — будто уменьшенная копия каждого Уизли одновременно. Глаза круглые, как у совы. Типичный будущий гриффиндорец, ещё не осознающий своей ошибки. — А правда, что в подземельях водятся оборотни? — он заглатывает воздух, словно рыба. Мысленно закатываю глаза и вежливо улыбаюсь: — Нет. Но если будешь плохо учиться, можешь встретить там что-то пострашнее. «Вроде разочарованного профессора зелий». Рядом — девчачий голос с налётом пафоса: — Здесь все такое старое, я уже придумала, что сделаю, как только вырасту! «Для начала просто доживи до выпуска из школы» — проносится в голове. Мгновенно всплывает образ Сириуса. С таким же идиотским блеском в глазах он рассказывал отцу о «новых друзьях». — Размечталась, — тихо бормочу я себе под нос, разворачивая список первокурсников. Когда, наконец, обязанности отпустили меня, я сажусь на свое место за длинным столом и аккуратно раскладываю столовые приборы параллельно краю тарелки. Мои пальцы сами собой поправляют нож — на два сантиметра левее, вот так лучше. Напротив — Октавиус Дредмор. Его палец лениво крутит фамильный перстень, а сам он с притворным ужасом смотрит в сторону мандражирующих первокурсников. — У них в глазах надежда, — тянет он почти с благоговением. — Чистая, наивная вера в то, что всё возможно. Какая мерзость. — Дай им неделю, — бормочет Рейли, не отрываясь от лиц новых преподавателей. Мой взгляд то и дело скользит по злополучному столу. В этот момент оттуда раздаётся особенно громкий взрыв хохота, и мои пальцы непроизвольно сжимают край скамейки. Я чувствую, как знакомое раздражение пробегает по позвоночнику. Я ненавижу Гриффиндор. Именно они сделали Сириуса таким. Именно они превратили моего брата из наследника древнего рода в предателя крови. Не то чтобы он был идеальным до этого — но там, в этой толпе кричащих идиотов, он окончательно перестал быть Блэком. — Блэк, ты скрипишь зубами, — замечает Кассиус. Я разжимаю челюсти. Боль в висках не проходит. — Регулус, перестань пялиться, — слышу шепот Дариуса рядом. — Иначе к твоему лицу навсегда приклеится это выражение презрения. — Вы невозможны, — отвечаю я, но всё же отворачиваюсь от гриффиндорского стола. Дамблдор встаёт, и зал постепенно затихает. Ну, почти. Красно-золотые всё ещё перешёптываются, перебрасываются хлебными шариками и периодически взрываются смехом. Речь директора звучит, как и всегда: в ней мед, свет, надежда — и ничего, что можно было бы применить к реальности. Это… утомительно. Он жестикулирует, улыбается, его глаза блестят за очками. Первокурсники зачарованно смотрят на него, будто он сам Мерлин. Дариус, сидящий рядом, делает вид, что зевает. — «Любовь, как мощнейшая из сил…» — драматично цитирует он и закатывает глаза. — Интересно, он когда-нибудь придумает что-то новое? — Дорогие ученики, — продолжает директор, голос его эхом разносится по залу. — Позвольте представить вам нового преподавателя Защиты от Тёмных Искусств. Мой взгляд невольно притягивается к высокой фигуре, выходящей вперёд. На вид около пятидесяти лет. Темные, слегка вьющиеся волосы с проседью на висках. Строгая мантия глубокого бордового цвета с тонкой серебристой вышивкой подчёркивает аристократическое происхождение. Не похож на обычных дамблдоровских шутов. Это вселяет некоторую надежду. — Прекрасно выглядит, — замечает Дариус. — Интересно, сколько времени он продержится на этом месте? — Максимум год, — отзывается кто-то из однокурсников. — Как обычно. Аурелиан Вервальд обводит зал внимательным взглядом, задерживаясь на каждом факультете. Когда его глаза скользят по нашему столу, я замечаю в них странный блеск, значения которого пока не понимаю. — Рад присоединиться к вашему сообществу, — произносит он ровным, хорошо поставленным голосом, в котором угадывается немецкий акцент. Он явно не из наших краёв. — Надеюсь, наши занятия будут продуктивными. Я наблюдаю, как в глазах первокурсников вспыхивает трепет. У некоторых — даже восхищение. Ещё бы: представительный, уравновешенный, благородный. Уж точно не тот дрожащий придурок или тот самовлюблённый кретин, которых нам подсунули несколько лет назад. Неужели Дамблдор научился подбору кадров... — По крайней мере, он умеет говорить, — негромко замечает Октавиус, откинувшись назад. — Это уже редкость. Вервальд делает лёгкий поклон и возвращается к преподавательскому столу. На этом официальная часть заканчивается. Еда появляется на столах с характерным звуком — весь зал одновременно делает вдох. Тик-так. Я механически накладываю себе на тарелку немного картофельного пюре и кусочек жареной индейки. Методично разрезаю индейку на семь равных кусочков. Нож скользит плавно и точно, каждый кусочек отделён с идеальной аккуратностью. Слишком громко. Краем глаза замечаю, как девчонка Уизли что-то оживлённо рассказывает своим друзьям. Её рыжие волосы блестят в свете свечей, а губы двигаются слишком быстро для того, чтобы можно было разобрать слова. Воплощение хаоса. Я знаю этот типаж. Энергичная, импульсивная, верящая во всё хорошее... Типичная гриффиндорская предательница крови. Позорище. — Смотрите-ка, наш новый преподаватель входит во вкус, — произносит Кассиус, кивая в сторону Вервальда. Тот действительно покинул преподавательский стол и теперь неторопливо движется между рядами, внимательно наблюдая за учениками. — Ставлю десять галеонов, что он тоже имеет какую-то ебанцу — говорит Октавиус, снисходительно ухмыляясь. — Дамблдор не мог себе изменить. — Пятнадцать, что она проявится уже на этой неделе, — парирует Дариус с ехидной улыбкой. Я игнорирую их спор, потому что замечаю, как Вервальд направляется прямиком к нашему столу. Его шаги мягкие, почти бесшумные, но каждый, мимо кого он проходит, невольно выпрямляется на своём месте. — Мисс Холл, — голос звучит рядом, и я чувствую, как беспричинно напрягаются плечи. — Могу я просить вас выполнить некоторые мои поручения? — Да, профессор, — слышу ответ. Она поднимается и уважительно кивает. — Отлично. Надеюсь, вы сможете организовать студентов для дополнительных занятий для старшекурсников? — продолжает он, и карие глаза скользят по нашим лицам. Взгляд задерживается на мне чуточку дольше необходимого. Я чувствую, как пальцы непроизвольно сжимают вилку. Семь счётов. Раз. Два. Три... — Конечно, профессор, — отвечает Клементина, её голос звучит так же безупречно. — Я подготовлю список желающих. Мужчина с лёгким одобрением кивает и, не теряя плавности шага, направляется к столу Гриффиндора, где с тем же самым вопросом обращается уже к самодовольному Брейди — тот уже распушил свои перья от такого внимания к себе. Состав старостата просто поражает. Столовые приборы звенят в такт моему раздражению. — Кажется, в этом году у них особенно одарённый набор, — саркастически замечает Дариус, поглядывая на мелких с других факультетов и поднимая бокал с тыквенным соком. — Надеюсь, они хотя бы знают, какой конец палочки держать. — Сомневаюсь, — сухо отвечаю я, отодвигая тарелку. — В любом случае, это не наша проблема. Я уверен, все это скоро не будет иметь никакого значения. Один взгляд в глаза напротив — мы поняли друг друга без излишних уточнений. Тыквенный сок в бокале Розье внезапно взрывается розовыми пузырями. Он морщится, отодвигая его, и бросает убийственный взгляд на соседний стол, откуда слышатся смешки. — Без двух Уизли, что выпустились в прошлом году, эти дикари совсем сдулись, — произносит он с холодным презрением, вытирая пальцы салфеткой. — Теперь их, с позволения сказать, «шутки», кажутся совсем жалкими. Оттуда доносится новый взрыв хохота — кто-то из первокурсников только что уронил целое блюдо с йоркширскими пудингами. Они катаются по полу, словно ожившие мячики, а толпа красно-золотых аплодирует этому «подвигу». Я наблюдаю, как один особенно прыгучий пудинг закатывается прямо под мантию профессора Флитвика. Маленький преподаватель взвизгивает и подпрыгивает на месте, что только усиливает восторг гриффиндорцев. — Деградация налицо, — замечаю я, поправляя идеально ровные манжеты. Дариус хмыкает, наблюдая, как МакГонагалл пытается восстановить порядок. — Нам пора, — сухо произносит Клементина, вставая. — Необходимо ещё сказать приветственное слово. Имоджен зевает, лениво потягивается и поднимается со скамьи, будто её заставляют выполнять тяжелую работу. Её назначение на должность вызывает у меня не меньшие вопросы. — Воспитание этих сопливых крошек — именно то, о чём я мечтала. Первокурсники Слизерина толпятся у выхода, нервно перешёптываясь. Некоторые бросают тревожные взгляды в сторону гриффиндорского стола, где их «коллеги» по неопытности всё ещё ржут над размазанным пудингом. — Построиться, — бросаю, не повышая голоса. Они замирают. — Вы на Слизерине. Здесь вы не кричите, не паникуете и не ведёте себя как стадо испуганных овец. Тишина. Клементина кивает мне в знак одобрения, а затем обращается ко всем первокурсникам: — Следуйте за своими старостами. Макнейр кривит губы, но уводит их вперёд. Я иду последним, следя, чтобы никто не отстал. Коридоры Хогвартса поглощают нас, оставляя позади шум Большого зала. Тени от факелов пляшут по стенам, удлиняя наши силуэты до гротескных размеров. Считать шаги затруднительно, когда они неслаженные. Когда достигаем потайного входа, Клементина проходит вперед и встает перед детьми, скрестив руки на груди. Её ледяной взгляд заставляет первокурсников инстинктивно сбиться в кучу. — Пароль на этой неделе — «Благородство», — произносит она чётко. Стена бесшумно раздвигается, открывая проход в гостиную. Первокурсники застывают на пороге, словно боятся сделать шаг вперёд. Их глаза широко распахнуты, впитывают каждую деталь помещения. Зеленоватый свет от магических светильников отражается в водной глади озера за стеклянными стенами, создавая причудливые тени на каменных колоннах. Здесь прохладно и тихо — полная противоположность хаосу Большого зала. — Добро пожаловать в ваш новый дом, — неизменный ровный голос режет тишину. — Меня зовут Клементина, я староста школы, а также куратор факультетских мероприятий, инициатив и дисциплинарных процессов. Ваши старосты — Регулус и Имоджен. К ним вы можете обращаться по всем вопросам, касающихся распорядка, правил, обязанностей и — в редких случаях — личных трудностей. Кто-то шевелится, кто-то стоит столбом. Несколько пар глаз блестят — от волнения, от страха или от глупой восторженности. Один мальчик с тёмными волосами ловит мой взгляд и быстро отводит глаза. Хорошо. — Мы ожидаем от вас многого. Но в первую очередь — понимания: никто не подарит вам место в этом мире. Для этого нужно постараться. Запомните: здесь вы представляете не только себя, но и весь факультет. Ваш успех — это наш общий успех. Ваш позор — наш общий позор. Надеюсь, вы достаточно сообразительны, чтобы понять эту простую истину. Она делает паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. Имоджен прислоняется к одной из колонн, безразлично осматривая новичков. Её длинные тёмные волосы скользят по плечам, когда она привычно наклоняет голову и оголяет длинную шею. — На Слизерине ценят ум, амбиции и силу характера. Мы не терпим слабость, — Холл делает небольшую паузу, достаточную для осмысления сказанного. — Но, раз вы уже здесь, значит вы выбраны Слизерином. Это честь. Это ответственность. Я стою чуть в стороне, наблюдая за реакцией детей. Некоторые из них бледнеют, другие пытаются казаться бесстрашными, выпячивая подбородки. — Что касается всех организационных вопросов — их мы обсудим уже завтра. Жилые комнаты находятся справа и слева от гостиной, — продолжает она. — Девочки — налево, мальчики — направо. Она отступает на полшага назад, чуть наклоняет голову и говорит уже более мягко: — Добро пожаловать домой. — Великолепная речь, мисс Холл, — раздается холодный, вкрадчивый голос от входа. Слишком знакомый, чтобы вздрагивать. Все поворачиваются на звук. Северус Снейп стоит в дверном проеме, его черные мантии словно растворяются в тенях коридора. Темные глаза скользят по первокурсникам с привычным выражением строгости. — Для тех, кто ещё не знает, — продолжает он, сделав паузу, во время которой медленно проходится по гостиной. Мантия тенью движется за ним. — Меня зовут профессор Снейп, и я являюсь деканом факультета Слизерин. Он делает несколько шагов вперёд, и дети инстинктивно подаются назад. — Я полностью согласен со всем, что сказала мисс Холл, — кивает он старосте. — Но позволю себе добавить: времена сейчас непростые. Другие факультеты могут проявлять... предвзятость. Мы знаем это не первый год. Поэтому ваш долг — поддерживать друг друга. Все конфликты решаются внутри факультета. Снейп делает паузу, давая возможность каждому осознать важность его слов. — Я не потерплю никаких публичных скандалов. Никаких демонстраций слабости перед другими домами. Декан останавливается напротив первогодок, которые буквально вжимаются в стену под его пристальным взглядом. — Если возникнут проблемы, — продолжает он, — обращайтесь к старостам. Если они не смогут помочь... Что ж, мой кабинет всегда открыт. Его губы изгибаются в едва заметной усмешке. — И помните: то, что происходит в подземельях, остается в подземельях. Это правило касается всех аспектов нашей жизни здесь. Под конец речи в гостиную начинают стекаться и остальные студенты. Клементина коротко кивает мне, как дирижёр, дающий отмашку. Расходимся по комнатам. Рейли сразу разваливается на кровати, закинув руки за голову и пристально уставившись в потолок. Его ботинки, брошенные куда попало, лежат в позорной асимметрии. Хочется встать и поставить их ровно, но это выглядело бы невероятно странно. Я сжимаю зубы — каждое несовершенство в комнате будто оставляет царапину на моей коже, вызывая желание расчесать её до крови. Мои пальцы сами собой тянутся к скрипке, стоящей у изголовья. Но я останавливаюсь. Здесь, среди этих стен, наполненных чужим дыханием, музыка умрёт, не родившись. Нет, наличие соседей не располагает к раскрытию своей души. — Эй, Регулус, ты опять в своём мире? — Дариус щёлкает пальцами перед моим лицом, нарушая ход мыслей. Крошечное, но невыносимое нарушение личного пространства. Я резко отстраняюсь. — Я думаю о том, как вы умудряетесь жить в таком бардаке. Рейли поднимает бровь и бросает взгляд на мою идеально сложенную одежду, на книги, расставленные по алфавиту, на перья, отсортированные по длине. Его губы искривляются в усмешке. — А ты — в музее. Он все же закатывает глаза и поправляет ботинки, которые едва не вызвали у меня нервный тик минуту назад. Движение небрежное, но достаточное, чтобы уменьшить дискомфорт. Кассиус фыркает и швыряет в него подушкой. Она пролетает мимо и сбивает парфюм Дариуса. Тот даже не шевелится, только прикрывает глаза. — Если разобьётся, я вас прибью. Тишина. Флакон качается на краю, но не падает. Добро пожаловать в наш уютненький дурдом. Я закрываю глаза и представляю скрипку. Смычок скользит по струнам. Звук густой, как чернила, тёплый, как кровь. Он заполняет комнату, вытесняет мысли. — Ладно, спать, — бормочет Дариус, гася свет. Тьма. Она поглощает комнату, но не глупые образы. Они кружатся, как летучие мыши, ударяясь о стенки черепа. Я лежу и считаю трещины на потолке. Раз, два... Четырнадцать вертикальных трещин. Это плохо. Неправильное число. Трясу головой, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей. Где-то за стеной скрипит старая труба, в такт моему дыханию. Тик-так. Висок пульсирует. Регинальд храпит. Дариус ворочается. Кассиус скрипит зубами во сне. Звуки складываются в шум, от которого челюсть сжимается сама собой. Хочется встать, разбудить их, заставить лежать правильно. Молча. Неподвижно. Мне хочется закрыть уши, но я знаю, что это не поможет. Сегодня был слишком напряженный день. В глазах вспыхивает белое — не свет, нет. Просто мозг слишком долго варится в собственных мыслях. Если прислушаться, можно услышать, как он шепчет: неправильно, всё неправильно. По мне давно Мунго плачет. Я поворачиваюсь на бок. Лицо в подушку. Позволяю себе одно движение — короткое, почти незаметное. Кисть скользит по краю кровати. Кончики пальцев касаются пола. Холод камня — это хорошо. Он реален. Тишина, наконец, находит свое место в моей голове. Я засыпаю.

⋅•⋅⊰∙∘☽∙∙∙∙∙∙∘☙༺✦༻❧∘∙∙∙∙∙∙☾∘∙⊱⋅•⋅

Ночь в Хогвартсе пахнет воском оплывших свечей и сыростью подземелий. В воздухе чувствуется прохладная свежесть шотландского высокогорья, смешанная с ароматом горящих факелов и старинных книг. Неделя прошла — ровно семь дней с тех пор, как поезд привез нас сюда, — но подземелья Слизерина так и не согрелись. Воздух здесь всегда чуть влажный, словно само озеро над нами просачивается сквозь своды, напоминая, что мы живём на глубине. Комната тонет в полумраке. Занавески на окнах-иллюминаторах плотно задёрнуты, но сквозь ткань пробивается мерцающий зелёный свет — отражение воды, колышущейся где-то там, за толстым стеклом. Он скользит по стенам, как призрак, рисуя на потолке волнообразные тени. Дариус Розье уже на ногах. Он стоит у зеркала, впиваясь пальцами в виски, словно пытается вдавить обратно разрывающую череп боль. Его отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами — кривится в ответ. Я знаю, что он зависим от кофе, и не будет похож на человека до самого завтрака. Регинальд снова заснул, не доведя твою тушу до ванной. Его кровать напоминает поле после дуэли: простыня на полу, одеяло комом. Сам он — лицом в подушку, волосы торчат как перья гиппогрифа, и храп с лёгким посвистом — неизменный спутник утра. Нервно отвожу взгляд от этого кошмара. Он точно подходит на звание самого раздражающего персонажа этой комнаты. И почему, интересно, я не смог закончить свой список? Непорядок. Я натягиваю рубашку, каждое движение отточено до механизма: манжеты, воротник, галстук. Всё должно сидеть идеально. Порядок — броня. Если всё будет правильно на поверхности, может, из-под неё не вылезет ничего лишнего. — Убью кого-нибудь, если сегодня не будет нормального кофе, — ворчит Дариус, морщась, как будто слова причиняют ему физическую боль. — Ты уже говорил это вчера, — раздаётся голос с подушки. Регинальд даже не поднимает головы. — И позавчера. И в прошлую пятницу. Но все ещё живы и здоровы. Разочарование года. — Ты — разочарование века, — бросает Дариус. Он садится на край своей кровати и смотрит в никуда. — И кофе в этом проклятом замке всё ещё отвратительный. Как так можно жить? Я молча глажу край тёмно-зелёной мантии, убираю невидимую пылинку с лацкана. Проверяю часы. Тик-так. Семь минут до семи. Зачем мы встали так рано... Регинальд, кажется, наконец проснулся. Он переворачивается на спину, одной рукой закрывая глаза от света, а другой шаря по полу в поисках своего ботинка. — Кто-нибудь видел мой левый? — бормочет он, не особо надеясь на ответ. — Он под твоей кроватью, как всегда, — отзывается Дариус, который, кажется, немного ожил. По крайней мере, теперь он выглядит скорее раздражённым, чем полумёртвым. — Сколько можно терять одно и то же каждое утро? Кассиус буквально влетает в комнату, как буря. На нём уже идеально выглаженная форма, галстук завязан в идеальный виндзорский узел, но волосы — как всегда — торчат в разные стороны, несмотря на явные попытки их приручить. Он самодовольно насвистывает мелодию, которую я, к несчастью, узнал: «Салемская сирена». В приличных кругах эту композицию традиционно избегают за откровенно... скандальную репутацию. — Доброе утро, мои несчастные соседи, — объявляет он радостно, подмигивая всем и каждому, включая зеркало. Регинальд хмыкает с подушки, в попытке надеть ботинок на неправильную ногу. — Что за гиперактивность с утра пораньше, Касси? — лениво тянет он, не открывая глаз. Рейли, наконец, поднимается с кровати, пошатываясь, как зомби после ночной смены в «Кабаньей голове». — Мне бы хоть до завтрака дожить, — бормочет он, натыкаясь на тумбочку. Уорингтон делает вид, что оскорблён до глубины души: — Я просто полон энтузиазма и жизненной энергии! — восклицает он, театрально прижимая руку к сердцу. — В отличие от некоторых, кто предпочитает превращать каждое утро в траурную процессию. Он подходит к зеркалу, поправляя галстук с нарочитой тщательностью, хотя тот и так выглядит безупречно. Его пальцы скользят по волосам, пытаясь их пригладить, но непослушные пряди снова вздымаются в разные стороны. Кассиус вздыхает, словно это величайшая трагедия его жизни, но быстро возвращается к своей обычной игривости. — Знаете, что говорил мой дедушка? «Если ты не можешь начать день с улыбки, значит, ты делаешь что-то не так». И знаете что? Он был абсолютно прав! Я поправляю запонки с фамильным гербом, отмечая про себя, как Кассиус одним своим присутствием растормошил всю комнату. Его энтузиазм заразителен, но я предпочитаю сохранять маску равнодушия. Дариус издаёт звук, похожий на стон раненого животного, и закатывает глаза, продолжая массировать виски. — Твой дедушка, должно быть, был таким же невыносимым, как и ты, — бормочет он, падая обратно на кровать. — У всего есть свой секрет, — отвечает Кассиус, бросая ему флакон с тонизирующим зельем. Розье ловит его и скептически разглядывает мутноватую жидкость, но всё же откупоривает флакон. Залпом выпивает содержимое. Через секунду его лицо искажает гримаса: — Блять! Это же чистый экстракт горечавки?! Кассиус сияет: — Работает, не так ли? Действительно, Дариус теперь выглядит почти живым, если не считать яростного блеска в глазах и сжатых кулаков. Регинальд, наблюдающий эту сцену, медленно отползает к двери: — Я предпочитаю свои привычные страдания, спасибо. — О, какие мы чувствительные сегодня! — восклицает Кассиус и кривит лицо. — Просто хотел поднять вам настроение перед завтраком. Дариус бросает в его сторону мрачный взгляд. — Если ты не заткнёшься в ближайшие пять секунд, я лично утоплю тебя в озере. И поверь, никто не станет тебя искать. — Драма, — фыркает Кассиус, но всё-таки снижает громкость своего присутствия до менее оглушительного уровня. — Между прочим, вы могли бы быть чуть более благодарными. Я только что спас нас от неприятностей. Я перестаю поправлять свою идеальную одежду и медленно поднимаю глаза. Кассиус ухмыляется, явно наслаждаясь моментом всеобщего внимания. — Ну... скажем так, наш дорогой декан был не в лучшем настроении, когда я встретил его у входа в подземелья. Дариус закатывает глаза. — Какое потрясающее начало дня. И какое это имеет отношение к нам? — А то, что я вовремя убедил его не устраивать утренний рейд по комнатам, — отвечает Кассиус, делая гордый жест рукой, будто только что спас Слизерин от разрушения. — А он, если вы помните, хуже Регулуса в вопросах беспорядка. Всеобщие смешки заставляют мысленно закатить глаза. Я не вижу ничего плохого в стремлении к порядку. Дариус со стоном натягивает мантии, не обращая внимания на кривизну складок — что, для него, признак крайней степени утреннего отчаяния. — Не думал, что когда-нибудь это скажу, но… спасибо, Уорингтон. Ты — шумный, самовлюблённый придурок, но иногда даже ты бываешь полезен. Я считаю секунды, пока они продолжают перебрасываться колкостями. Раз... два... семь. Время выходить. — Если вы закончили свой цирк, — произношу я холодно, направляясь к двери, — советую поторопиться на завтрак. Седьмой год мы уже живем в одной комнате. Я знаю их привычки лучше, чем хотелось бы. Но нас нельзя назвать друзьями, совсем нет. Возможно, я раздражаю их ничуть не меньше, чем они раздражают меня. Я выхожу в коридор первым. Шаги отдаются глухим эхом. Завтрак проходит в какой-то прострации, я стараюсь обращать как можно меньше внимания на происходящее вокруг. Тик-так. Время отправляться на первый урок. Когтевранцы у кабинета разбиваются в бесструктурный орнамент, режущий глаз своей неупорядоченностью — кто прислонился к стене, погрузившись в книгу, кто переминается с ноги на ногу, теребя кончик галстука, а кто-то и вовсе устроился прямо на полу, будто забыв об элементарной дисциплине. Мой взгляд цепляется за пятно на мантии Генри Лоуэлла — кофейное, судя по цвету. Небрежность. Непростительная. Отвожу глаза. Худощавый когтевранец стоит неподвижно, прямоугольные очки бликуют, скрывая выражение глаз. Вот кто мне сейчас нужен. — Уэнтуорт, — произношу ровно, останавливаясь в шаге от него. Он поднимает голову, но взгляд остается расфокусированным — часть сознания явно всё ещё блуждает среди формул на пожелтевших страницах. — Блэк. — Голос плоский, как поверхность озера в безветренную погоду. — Ты блокируешь 12% светового потока. Отойди на два шага влево. Октавиус за моей спиной фыркает, но я выполняю просьбу. Ровно на два шага. — Как мило, — шепчет он мне на ухо, нарочито медленно выдыхая. Это неприятно. — Ты нашёл родственную душу. — Мне нужна схема, — говорю я, игнорируя Дредмора. — Распределение импульса при отражении трёх последовательных заклятий. Барти упоминал, что я могу обратиться к тебе. Роберт моргает. Один раз. Медленно. Перо повисает над строкой, словно не знает, в какую сторону двигаться. Потом он снова пишет. — Визуализация займёт три часа. Тебе нужен только расчёт? За спиной у Уэнтуорта внезапно раздается взрыв, который заставляет всех нас дернуться. Лоуэлл вскакивает, тряся обожжёнными пальцами. Его рыжие волосы торчат ещё более беспорядочно, а глаза горят безумным блеском. Для него у меня тоже есть досье. Безнадежный чудак, изобретающий какие-то свои магические устройства. Не боится экспериментировать, но пренебрегает всеми возможными правилами безопасности, чем доводит преподавателей до седых волос. Все время под чем-то, и я никак не могу взять в толк, как преподаватели этого не замечают. Его глаза всё говорят за него. — Прекрасно! Теперь я точно знаю, как НЕ нужно совмещать эти руны! — кричит он, озвучивая свое великое открытие. Как такие люди вообще выживают... — Только расчёт, — уточняю я, вздыхая на происходящее. — Сделаю до выходных, — говорит Роберт спокойно. — Принято. В долгу не останусь. Я поворачиваюсь, игнорируя шум позади. Лоуэлл всё ещё возбуждённо жестикулирует, показывая кому-то свой обгоревший рукав, а Престон с каменным лицом водит палочкой, убирая последствия. Флитвик всегда появляется неожиданно, словно его уменьшенный рост наделил его способностью перемещаться незаметно. Он возник у двери, как будто вырос из воздуха. — Доброе утро, господа! — из него фонтанируют энергия и дружелюбие. Профессор не ждёт ответа. Он уже открывает дверь в класс и делает приглашающий жест, ловко взмахнув палочкой: доска оживает, покрываясь строками текста — заклятия отражения, распределение силы импульса, нейтрализация чар воздействия. Я почти слышу, как щёлкают шестерёнки в моей голове — материал знакомый. Занимаю место у окна. Слева — Розье, уже достаёт свитки. Октавиус садится сзади, шумно роняя сумку на стол. Уверен, он делает это специально. Не поддаваться раздражению — тоже часть порядка. Флитвик карабкается на кафедру с удивительной ловкостью, словно на него законы притяжения не действуют. Он улыбается, и его голос легко заполняет пространство — не громкий, но точно дозированный. — Сегодня, — говорит он, указывая на доску, где строки текста уже выстроились в чёткую схему, — мы продолжим работу с направленным отражением. Нам предстоит выяснить, как корректно распределить импульс при взаимодействии с множественными источниками магии. Розье рядом что-то черкает. Быстро, резко, будто калечит перо. Он слишком эмоционален в своих расчётах — всегда ставит знак равенства между силой и эффектом. Я — между точностью и результатом. Палочка в руке лежит идеально. Провожу дугу — строго по геометрии заклинания. Минимум колебаний. Максимум контроля. Купол вспыхивает и гаснет, будто кивнув в знак одобрения. — Безупречно, мистер Блэк, — звучит голос Флитвика. — Вот это я называю осмысленным применением теории. Чуть склоняю голову в знак благодарности, но больше ничего. Признание, данное без излишней экспрессии, ценится выше громких аплодисментов. Октавиус что-то бормочет себе под нос. Зависть всегда звучит тише, чем восхищение. И в этом — тоже порядок. Сзади Рейли сонно опускает голову на руки. Вид у него такой, будто он только что вылез из постели. Наверное, ему все-таки стоило принять горечавку у Кассиуса утром. Дальше урок проходит превосходно. Заклинания всегда мне нравились — невозможно не восхититься точностью и логикой, которые стоят за каждым движением палочки, за каждой формулой. Это как сложная партитура, где каждый нотный знак имеет своё место, а любая ошибка может привести к фальши. Когда урок заканчивается, я покидаю класс одним из первых. Коридоры Хогвартса встречают влажной прохладой — после душной, насыщенной магией аудитории она кажется почти освежающей. Поворот в северное крыло. Я знаю, сколько каменных плиток отделяют класс заклинаний от моей следующей остановки — библиотеки. Она встречает сухим шелестом страниц и привычным запахом — смеси древней кожи, чернил и хранящейся веками тишины. Мадам Пинс кивает в мою сторону, но ничего не говорит. Она знает — если я здесь, значит, всё будет аккуратно, с уважением к каждому корешку. Я прохожу в дальний угол, где тома по структурам отражательной магии выстроены в ряд, как музыкальные ноты. Пальцы скользят по названиям. Один, два, три... «Многослойные щиты и распределённые векторы». Именно то, что нужно. Книга тёплая, будто ждала. Снаружи грохочет гром. Осень вступает в свои права. Краем глаза замечаю этих двоих — Уизли и Грейнджер. Сидят, как две мокрые совы под потолком в башне: сутулые, глаза, покрасневшие от усталости. Волосы растрёпаны, в руках — какой-то полураспадающийся справочник по древним ритуалам. Смешно. Или было бы, если бы не этот странный скрежет под лопатками, не дающий покоя. Поттер пропала. Никто не знает, где она. Кажется, даже её друзья. Я отворачиваюсь, это меня совершенно не касается. В конце концов, это же Гриффиндорцы — пусть сами разбираются со своими проблемами. Подхожу к любимому месту — здесь свет падает под правильным углом. Он не заставляет напрягать глаза. Раскрываю фолиант на нужной странице, где формулы выстроились в идеальную симфонию. Страницы под пальцами шершавые, как старая кожа. Чернила отливают синевой, а поля испещрены пометками. Кто-то уже пытался разобраться в этом. Неудачно. Нет. Так не пойдет. Провожу рукой по полям, стирая следы чужого беспорядка. В соседней секции — шепот. Раздражает. За окном сверкает молния, и на мгновение тени на стеллажах становятся длиннее, чем должны быть. Грейнджер вскакивает. — Да это издевательство! Как же ты права, грязнокровка. Не могли бы вы вести себя тише? Мадам Пинс выражает свое недовольство грозным шипением. Интересно, она училась на Слизерине? Грейнджер осекается под взглядом и замолкает. Мои пальцы механически выравнивают угол книги относительно края стола. Я привык к тишине. И чужая тревога, разлитая в воздухе, раздражает не хуже навязчивой, фальшивой ноты в этюде. Тем не менее, я прислушиваюсь. Слишком интересно, чем они так увлечены. Перевожу взгляд обратно на формулу. Щит можно усилить за счёт обратного потока. Если правильно распределить точки напряжения — удержится даже под перекрёстным огнём. В теории. Гром гремит в третий раз. На этот раз — совсем рядом. Стекло дрожит. Листья на деревьях, видные сквозь окно, завихрились в ритме бури. Возможно, мне стоит сменить местоположение, если я хочу спасти свой рассудок. Закрываю книгу с сухим звуком. Поднимаюсь, чувствуя, как деревянные половицы слегка скрипят под ногами, нарушая тишину библиотеки. Библиотекарь бросает на меня быстрый взгляд, но её грозное выражение смягчается — видимо, моя аккуратность и уважение внушают ей некоторое доверие. Ирма Пинс позволяет вынести фолиант из библиотеки, даже если это запрещено. Я киваю ей в знак благодарности и направляюсь к выходу. Я слишком устал.