6: под кроной мёртвой яблони

Моё состояние улучшилось: кошмаров стало меньше, мысли не так сгущались. Но вместе с этим появилась новая проблема — контроль. Калеб следил за мной, запирал дома, когда считал нужным, и наши ссоры стали чем-то обыденным. Чаще всего они заканчивались либо глухим молчанием, либо — сексом. С каждым днём я понимала всё отчётливее: он убил моего Калеба. Того жизнерадостного, доброго, отзывчивого парня, которого я знала с детства, больше нет. Он действительно умер в тот роковой день. Этот новый Калеб — холоден, жёсток, манипулирует мной, делает всё, чтобы я его ненавидела. Но… я почему-то не могу. Не до конца. Где-то глубоко внутри я всё ещё верю, что смогу его изменить. Что смогу вернуть того, прежнего Калеба. — Эй, ты чего застыла? — А? Прости. Просто устала за день. На задании было сложно. — Это да… Сегодня было не легко. Эти твари в последнее время бушуют сильнее обычного. Я только кивнула знакомой и замолчала. Прошла минута, прежде чем я решилась задать один важный для меня вопрос. — Слушай… Можно я переночую у тебя? — Что? Но зачем? Я же живу в общаге, а у тебя своя квартира… — Просто… — Просто она знает, что дома есть я. Калеб. Как всегда — не вовремя. Я почувствовала, как лёгкая дрожь пробежала по моей коллеге. — Извини. Я правда не могу. Ты же знаешь, что я не одна живу. Да и дома тебе будет лучше. До завтра! Она поспешно ушла, будто спасаясь бегством. Я тяжело вздохнула и наконец повернулась к Калебу лицом. — Как давно ты тут? — Достаточно, чтобы понять, что тебя нельзя отпускать одну. Он взял меня за руку. Я сразу вырвалась. Его взгляд стал строгим, почти хищным — он словно вцепился в мою глотку и пустил кровь. — Прекрати вести себя как маленькая. Скоро стемнеет. — Я не хочу домой. — Если сама не пойдёшь, я силой тебя потащу. Сопротивляться было бесполезно, и я пошла за ним. В машине я отвернулась к окну, пока он читал мне очередную нотацию. Мне хотелось сбежать. Куда-то далеко, подальше от него. Единственной отдушиной оставался предстоящий приём у Зейна. Калеб же с прошлого раза не давал мне связаться с ним. — Ты слышишь меня вообще? — его рука на руле напряглась, было чувство что ещё чуть-чуть и он раздавит рукоятку. — Я не хочу сейчас с тобой разговаривать. — Ну конечно. А когда ты вообще хочешь? — голос Калеба стал низким, опасно спокойным. — Когда тебе удобно? Когда ты решила, что можно сбежать, забиться в угол и снова молчать? — Я не сбегаю. Я защищаюсь. — От кого? От меня? — Он повернулся ко мне, не отрывая рук от руля. Взгляд — как клинок, холодный и режущий. — Я единственный, кто остался рядом, а ты ведёшь себя так, будто я твой враг. — Потому что ты ведёшь себя как враг, Калеб! — я сорвалась. — Ты запираешь меня, следишь за каждым шагом, контролируешь! Я чувствую себя не в безопасности рядом с тобой, а не снаружи! Он резко затормозил у обочины, и машина рывком остановилась. — Потому что ты не в безопасности. Потому что ты неадекватна! Ты думаешь, я не вижу, как ты ломаешься? Как ты держишься из последних сил?! — А ты думаешь, я стану сильнее, если ты будешь давить на меня?! — я закричала. — Или тебе нравится это? Смотреть, как я разваливаюсь?! Как медленно, по кусочкам, исчезаю?! Калеб молчал. Его грудь тяжело вздымалась. Он отвернулся, будто не мог больше на меня смотреть. Или не хотел. — Я стараюсь, — тихо сказал он. — Чёрт возьми, я правда стараюсь. Но ты… ты каждый раз будто вытаскиваешь наружу то, что я пытался похоронить. Я не могу быть тем, кем был. Я не тот Калеб. Я почувствовала, как в груди что-то ломается. — Я знаю. Я это поняла. Но мне больно от того, что тебя больше нет. Потому что тот Калеб… он любил меня. А этот… этот только хочет, чтобы я молчала и подчинялась. Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. Или сожаление. — Я до сих пор люблю тебя. Но, похоже, мы оба забыли, как это — по-настоящему. Для меня это не было оправданием. Его признание — будто попытка спрятать нож за словами. Он любит, но любовь эта стала тенью, холодной и настойчивой, как зимний ветер, пробирающийся сквозь щели прошлого. И что более ужасно — я не могу его ненавидеть. Я должна. Но не могу. В груди пусто, как в старом доме после выноса мебели. Остались только обои с выцветшими цветами и скрип половиц, напоминающий о тех, кто здесь жил когда-то. Мне больно терять его снова. Наша яблоня, под которой мы когда-то прятались от дождя, делили конфеты и мечтали, давно сбросила листья. Плоды, некогда сладкие, сгнили у корней. И запах их — невыносимо пряный, почти тошнотворный. Но я всё ещё возвращаюсь туда. Всё ещё стою под этой мёртвой кроной, будто жду, что весна придёт и всё исправит. Я вздыхаю и смотрю на него. Лицо Калеба напряжено, но в глазах — щемящее отчаяние. Он такой чужой. Такой родной. — Мне нужно принять мои лекарства, — тихо говорю я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Дай, пожалуйста, воды. Он смотрит на меня пару секунд, будто не верит, что я вдруг так спокойно заговорила. Затем молча кивает, открывает бардачок, достаёт пластиковую бутылку. Протягивает. Пальцы соприкасаются. Я невольно замираю. Он тоже. В этот момент между нами повисает нечто тяжёлое, невыразимое. Не вина. Не обида. А, может, всё сразу — в перемешку с тем, кем мы были и кем так и не смогли стать. Я отвожу взгляд, забираю воду и делаю глоток, стараясь заглушить подступающее внутри чувство — не тошноту, не панику, не злость. Что-то другое. Более опасное. Более живое. Калеб всё ещё смотрит. Я чувствую это кожей. — Я не хочу ссориться, — наконец говорит он. Тихо. Я прикрываю глаза. — А я не хочу бояться тебя. Он кладёт руку поверх моей. Тёплая, тяжёлая — как напоминание, как клеймо. Пальцы медленно скользят по моей коже, будто стараясь стереть напряжение, которого сам же и был причиной. Молчание тянулось, но уже не было спокойным — оно было терпящим, как тишина перед бурей, в которой каждый звук обостряется до предела. — Мне хочется узнать детали дела, Калеб, — говорю, стараясь держать голос ровным, но он всё равно срывается в конце. — Я давно не маленькая и могу постоять за себя. Он не сразу отвечает. Только сильнее сжимает мою руку. — Если ты не маленькая… — его голос звучит почти лениво, но в этой лености — угроза, — значит, ты полностью отказываешься от моей защиты? Я поворачиваюсь к нему. — Я такого не говорила. Слова упали, как яд в воду. Медленно растворяются. Отравляют. Атмосфера в салоне стала удушающе тяжёлой. Мы ехали сквозь мёртвый вечер — небо не пылало закатом, оно было просто чёрным, как сажа. Как провал между мирами. Пауза. Долгая. — Что у вас с Сайлусом? Я мгновенно напрягаюсь. — Не твоё дело. Он бросает на меня взгляд. Его глаза горят — не яростью даже, а болью, яркой и ранящей. — Моё. Ещё как моё. Я отворачиваюсь обратно к окну, чтобы он не видел, как в лице дрогнула тень. — Тебе не нравится, когда мной интересуются другие. Но ты ведь сам отстраняешься. Закрываешься. Тебе хочется контролировать — а не быть рядом. Он молчит. Челюсть сжата, руки мертво лежат на руле. Но машина не сбавляет хода — он продолжает вести, будто бы глухо, мрачно, но упрямо. — Потому что никто, кроме меня, не знает, каково это — потерять тебя! — вдруг срывается он, не повышая голоса, но каждое слово будто швыряет в меня. — Ни Сайлус, ни кто бы то ни было. Я был там. Я тебя держал, когда ты не дышала. Я собирал твои кости и слёзы по кускам, а теперь ты… ты… — Я что? — бросаю, глядя на него, как на пепел от когда-то любимого огня. — Ты ведёшь себя, будто я чудовище, — прошептал он. — А я просто хочу тебя вернуть. Хоть как-нибудь. — Но ты меня не возвращаешь, Калеб. Ты меня держишь. И разница между этим — целая пропасть. — Я больше делаю для тебя, чем все твои «принцы» вместе взятые. Понимаешь? — голос Калеба дрожал не от злости, а от чего-то гораздо глубже — от усталости, от раны, которую он больше не мог скрывать. — Калеб… — я едва прошептала его имя, но он уже продолжал, словно боялся, что если замолчит — не сможет договорить. — Я хочу, чтобы с тобой было всё хорошо. — Он крепче сжал руль, глаза его были прикованы к дороге, но голос звучал, будто он смотрел мне в самую душу. — Ты единственная моя опора. Если я потеряю тебя — я… я не знаю, что со мной станет. Эти слова повисли в воздухе — тяжёлые, искренние, как молитва, сказанная слишком поздно. После этого мы не разговаривали весь вечер. Ни в машине, ни дома. Ни одного слова — только звуки шагов, скрип дверей, редкое дыхание в тишине. Всё прошло тихо и спокойно, почти стерильно. Как будто между нами и не было ссоры, боли, признаний. Но именно это и убивало меня. Не крики. Не упрёки. А вот это спокойствие — выжженное, мёртвое, чужое. Оно поселилось между нами, как стена, и с каждой минутой становилось толще. Я сидела в своей комнате, не в силах уснуть, слушая, как он ходит по кухне, как льётся вода из крана, как хлопает дверца холодильника. Всё до боли знакомое — и всё уже не родное. На следующее утро будильник не сработал, и мне пришлось в спешке собираться на работу. Сердце бешено колотилось, пальцы дрожали, пытаясь натянуть на себя одежду, а мысли путались, как спутанные провода. Даже Тара позвонила, чтобы узнать, где я, и я, стараясь не выдать своей паники, отвечала, что вот-вот буду готова. Разговаривая с ней, я наконец-то подошла к двери, решив, что успею хотя бы выйти и на минуту перевести дух. Но когда я потянулась за ручку, понимание пришло мгновенно. Дверь закрыта. Не просто закрыта — заперта. Я не могла даже попытаться открыть её. Этот звук, когда замок не поддаётся, кажется, ударил мне прямо в грудь. — Калеб, — прошептала я, хотя понимала, что он и так меня не услышит. Я бросила трубку телефона и от злости ударила ногой в дверь. Вся ярость, вся беспомощность, накопившаяся за последние дни, выплеснулась в этом жесте. Как он посмел только?! Опять! Опять закрыл меня! Моя нога от удара пронзила воздух, а боль в пальцах мигом перешла в ещё большую злость. Я несколько раз оттолкнулась от двери, пытаясь её вырвать, но замок крепко держал. Мысленно я кричала, пытаясь представить, как его лицо, холодное и бесстрастное, будет смотреть на меня снова — без всякого сожаления, как будто всё, что он делает, абсолютно правильно. Но я уже не могла сдерживаться. — Как ты можешь так поступать?! — я прошептала себе, но в голосе звучала только безнадежная боль. Момент, когда я стояла перед дверью, сотрясает меня до самых глубин. Моё тело начинает трястись, и я ощущаю, как мне становится хуже. Боль не физическая, а та, что рвёт изнутри. От моральной пустоты, от тревоги, от ощущения, что я снова теряю контроль. Сердце будто сжалось в кулак и начало рваться. Оно кровоточит, неся с собой весь груз боли, который я не могу от себя избавиться. Каждая мысль — это остриё ножа, каждый образ с ним пронизывает меня. Я помню его лицо, как он смеялся, как держал меня за руку, как я верила в него… А потом приходит тень, его темная сторона — холодный, властный, и я начинаю ощущать отвращение к себе. Мои руки, как будто сами по себе, начинают чесать кожу. Ногти вгрызаются в мягкую ткань, оставляя глубокие следы. Сильнее, быстрее, будто пытаясь выцарапать себя из этого кошмара. И я вижу, как кожа покрывается мелкими синяками, как изломанные сосуды остаются на месте. Но это не останавливает меня. Нет, я продолжаю, не думая о боли, ведь она — единственное, что ощущаю в этот момент. Я пытаюсь очиститься, вытереть всё, что накопилось внутри, но чем больше я царапаю, тем сильнее ощущаю себя потерянной. Я не могу остановиться. Медленно я начинаю ложиться на пол, как будто сама земля мне в утешение. По щекам текут слёзы — горячие, тяжёлые, они не могут остановиться. Я одна, снова одна. Боль сжимает моё сердце, и я не могу найти способ, как с этим справиться. Мне так плохо, что кажется, я не переживу эту тяжесть. Я просто хочу исчезнуть, раствориться, перестать чувствовать это всё. Мой взгляд расплывается, как будто всё вокруг стало неясным и чужим. Нос не дышит, и это ощущение глотания воздуха становится тяжким. Я вся в соплях и слюнях, но мне это уже не имеет значения. Я комочком лежу на холодном полу, трясусь от боли, от страха. Тихо, без силы, прошу о помощи, но даже слова застревают в горле, не находя выхода. Я боюсь. В этом мире, полном людей, я снова оказалась одна. Одна и беспомощная. Рыдания вырываются из моих уст, громкие и жалкие, как ребёнок, потерявшие всё. С каждым вдохом боль пронизывает меня сильнее, и в этом океане боли я снова и снова прошу: «Помогите». Моя душа разрывается на части, и эти слова становятся единственным, что я могу произнести. Я умоляю, повторяю снова и снова, как заклинание, в надежде, что кто-то услышит, что кто-то поймёт. Я не знаю, сколько времени прошло, но эти просьбы, эти рыдания заполняют всё вокруг. С каждым повторением становится немного легче. Моё тело всё ещё трясёт, но постепенно слёзы начинают высыхать, а дыхание приходит в какое-то подобие порядка. Я больше не могу кричать, но и тишина становится тяжелой — всё внутри меня словно опустошено, но хотя бы я уже не зову. Медленно, с трудом, я поднимаюсь, чувствуя, как моё тело протестует на каждом шаге. Подхожу к тумбочке, и руки дрожат, когда я открываю её. Вижу знакомые пузырьки с лекарствами, но они уже не кажутся мне решением. Я пью их, не думая о последствиях, пытаясь унять себя хоть как-то, хоть на минуту. Мне так паршиво. Всё внутри будто выжжено, опустошено. Боль с каждым глотком не уходит, а только углубляется, становясь частью меня. Желание исчезнуть, утонуть в этой пустоте, так велико, что я даже не могу понять, где заканчивается боль и где начинается я. Никогда ещё оно не было таким сильным. Проходит время, и я с трудом привожу себя в порядок. Тело всё ещё ощущает следы после истерики, но я заставляю себя действовать. Протираю лицо, надеваю одежду, пытаясь хоть немного собрать себя в кучу. После этого падаю на кровать, надеясь, что сон поможет, что он отвлечет меня хотя бы на несколько часов. Но мои мысли не оставляют меня. «Учти, больше я тебя прикрывать не буду». И снова этот взрыв в голове. Всё ярче, всё громче, как будто я снова слышу его слова. Я резко встаю, тяжело дышу. Пот льётся с меня, а голова кружится, как в шторме. Я снова как капризное, беспомощное существо, теряющееся в своём собственном разуме. Сон не дал мне отдыха. Он только усилил боль. — Калеб, — через слёзы зову его, и голос мой звучит так, как будто в нём нет ничего кроме отчаяния. Снова и снова я повторяю его имя, я молюсь чтобы он пришёл, мне не хватает его. Мои слова теряются в воздухе, и я чувствую, как каждый момент тянется бесконечно. Но вот, наконец, дверь открывается, и он появляется. Он молчит, просто садится рядом. Всё вокруг будто замирает, и в этом молчании — тысячи невысказанных слов, обиды, боли. Он обнимает меня крепко, как будто это единственное, что может удержать нас от падения. Его руки настолько сильны, что я почти не могу дышать, но в этом есть и утешение — хоть кто-то держит меня, хоть кто-то рядом. Тихо, едва слышно, он шепчет мне в ухо: — Видишь? Без меня ты не сможешь… Эти слова проникают в меня, вызывая ответную боль, но я не могу их оспорить. Сколько раз он уже повторял это? И сколько раз я пыталась поверить, что смогу без него. Мы так сидим, ещё несколько минут, молча. Он держит меня крепко, а я пытаюсь сосредоточиться на его руках, на тепле, которое они дают. Но моё сердце всё ещё бьётся тяжело, а мысли крутятся, как бешеные. Я медленно отодвигаю голову от его плеча и смотрю на его лицо. Его взгляд строгий, такой знакомый, но в нём есть нечто холодное. Глаза те же — тёмные, щенячьи, но они как будто потеряли свою лёгкость, стали тяжёлыми, словно несут в себе что-то неназванное. Его губы напряжены, а брови нахмурены, как всегда, когда он не может скрыть свою внутреннюю бурю. Я медленно тянусь к нему, инстинктивно, как всегда, когда близость между нами становится слишком невыносимой. И в этот момент что-то вспыхивает в памяти — неясное воспоминание, которое внезапно накатывает на меня, как тень, забытая, но всё ещё живущая где-то в глубине. Моя рука замерла, почти коснувшись его лица, а в голове звучат слова, образы, которые я не могу и не хочу вытаскивать. Череда образов накатывает, как волна, забирая меня в темные глубины. Я вижу свои руки, испачканные в крови, алая жидкость растекается по коже, будто эта грязь стала частью меня. Тонкая дрожь пробегает по телу, а в ушах звучит нежный голос Сайлуса. Он говорит что-то успокаивающее, но его слова теряются в шуме, не донося до меня полного смысла. Но вот в этом хаосе появляется ещё один голос. Грубый, чуждый, срывающийся в пустоте, резкий, как порыв ветра в ночи. Этот голос — чей-то драный, кричащий, как будто его пытают, и в этом крике столько боли, что я невольно вздрагиваю. Затем всё меняется. В голове вспыхивает незнакомый голос — мой. Мой собственный голос, но он не звучит как я. Он искажен, чужд, как эхо, которое доходит с запозданием. Я говорю что-то, но слова неясные, как будто я пытаюсь вырваться из оков, из какого-то другого мира. Мой голос слышится мне чужим, потерянным, и в нем — столько страха и отчаяния, что я едва могу вынести этот шум в своей голове. И вдруг, как будто кто-то внезапно выдернул меня из этой туманной реальности, я возвращаюсь. Возвращаюсь в настоящий момент. В его присутствие. В реальность, где я снова рядом с Калебом. Моя рука всё ещё дрожит, но я ощущаю его тепло, его взгляд, который, несмотря на всё, не отпускает меня. Я слушаю его дыхание, чувствую его близость. Все образы, что терзали меня, тускнеют на фоне этой реальной, осязаемой, хоть и болезненной реальности. Я тяжело вздохнула, чувствуя, как этот момент тянется, словно время замедлилось. — Что случилось? — его голос был мягким, но внимательным. — Всё хорошо. Слабость. Я проспала весь день, — я постаралась говорить как можно спокойнее, не выдавая того, что творилось внутри. Он посмотрел на меня, и я почувствовала его взгляд, как будто он сканирует меня насквозь. Я специально одела худи, чтобы скрыть следы того, что я сделала с руками, но, похоже, он всё равно видел. И ничего не сказал. *** Новая неделя началась с неприятной ноты. В результате, я оказалась в одном офисе с Калебом и Зейном. Каждый день между ними — это постоянные колкости, скрытые уколы и напряжённая конкуренция. Когда-то, в детстве, мы были друзьями, но теперь всё изменилось. Хотя… если честно, многое становится ясным. — Зейн, я первым добежал! — торжествующе выкрикнул Калеб. — Это не так! Моя нога пересекла черту раньше! — с несогласием ответил Зейн. — Мелкая! Кто же на самом деле первым добежал? — кричал Калеб, обиженно глядя на меня, пока я усердно лепила куличики. Я подняла глаза и, не отрываясь от своего занятия, ответила: — Откуда мне знать? Меня это не волнует. В тот момент облако детских воспоминаний растаяло, и передо мной появился Зейн. Он выглядел обиженным после того случая. И снова мы не могли найти общий язык, не могли нормально поговорить. И это начало давить на меня. А Сайлус? А отношения с Калебом? Под взглядом Зейна я ощущала, как начинаю терять уверенность, и вдруг ясно осознала, насколько запуталась в этой ситуации. Всё из-за этих мужчин. — Отлыниваешь от работы? — его голос был холодным и чуть насмешливым. — Совсем нет. Просто перерыв на пять минут, — ответила я, пытаясь скрыть нервозность. — Ты не серьёзно относишься к своему делу. Даже Калеб, после своего возвращения, не может повлиять на твою дисциплину, — продолжил он, с явным уколом. — А он тут при чём? — я не смогла удержаться от раздражённого вопроса. Зейн молча посмотрел на меня, и я почувствовала, как напряжение снова окутало нас. — Если пришёл сюда, чтобы упрекать меня, то лучше уходи, — произнесла я, пытаясь сохранить спокойствие, но в голосе чувствовалась раздражённость. — Опять виноватую из себя строишь? — Зейн посмотрел на меня с лёгким вызовом, его голос звучал холодно. — Не строю. Я, в отличие от некоторых, не обижаюсь на всё подряд и не пропадаю, — ответила я, не выдержав. — Не рада меня видеть? — его вопрос прозвучал так, будто он был уверен в своей правоте. Я закрыла глаза, чтобы не встречаться с его взглядом, и, не испытывая страха, начала говорить без прикрас. — А кто бы был рад? — мои слова вырывались с горечью. — Строишь из себя холодного, хотя играешь со мной в “горячо” и “холодно”. Ты делаешь вид, что заботишься, когда на самом деле это не так! И ещё, как гроза, появился на моей работе из ниоткуда! Мой монолог прервался резким звуком — он с силой впечатывает руку в стену рядом со мной, прижимая меня к ней. Я невольно открыла глаза и ахнула от неожиданности. — Теперь то же самое, но смотря прямо в глаза, — его голос звучал с неприкрытым раздражением. Я чувствовала, как напряжение между нами нарастает. Разозлила его? Судя по всему, да. На его лице впервые появилось то, что я не могла игнорировать. Эта эмоция была настолько редкой, что я не могла не остановиться на ней взглядом. Однако, смелости повторить свои слова, встречаясь с его зелёными, холодными глазами, у меня не было. Страх сковал меня, и вдруг я поняла, что если Калеб заметит это, мне не выбраться из дома ещё долгие годы. Я и так едва уговорила его разрешить мне хотя бы вернуться к работе. А после такого… боялась, что и это станет невозможным. — Послушай, на самом деле… — начал он, будто решившись наконец говорить откровенно. Но договорить он не успел. Нас перебила Тара, появившись неожиданно, словно по заказу. Я почти с облегчением выдохнула, спряталась за её присутствием как за ширмой и быстро сделала шаг назад. — Ну всё! — бодро произнесла я, обвивая Тару за плечи и демонстративно увлекая её прочь. — Перерыв окончен. Пора возвращаться к работе! Он остался позади, молча, с тем же напряжением в глазах. А я даже не оглянулась. Мы с Тарой прошли по коридору, её лёгкая болтовня звенела фоном, но я почти не слышала слов — мысли всё ещё были там, где он стоял, не договорив. — Ты уверена, что всё в порядке? — спросила она, заглянув мне в глаза. — Да, конечно. — Я попыталась улыбнуться, но губы дрожали. — Просто… немного устала. Тара бросила на меня недоверчивый взгляд, но больше ничего не сказала. Мы вошли в офис, и я постаралась раствориться в делах, спрятаться за рабочими задачами. Но его взгляд жёг спину, даже если я не видела его. Я чувствовала — он рядом. И от этого никуда не деться. Вскоре Калеб зашёл в кабинет. Он говорил с кем-то из коллег, но даже не смотрел в мою сторону. Ни слова, ни жеста. Полное игнорирование, в котором сквозила всё та же тонкая игра. А у меня внутри всё сжималось. Весь остаток дня прошёл под гнётом молчаливых напряжений. Зейн — угрюмый, сдержанный. Калеб — отстранённый, но в каждой фразе, адресованной другим, была какая-то показная лёгкость, как будто он пытался доказать, что ему всё равно. Я же сидела, вжавшись в кресло, как будто старалась стать невидимой. Но когда рабочий день подошёл к концу и большинство начали расходиться, Калеб подошёл к моему столу. — Пойдёшь со мной? — спросил он, даже не глядя в глаза. — Куда? — я подняла взгляд. — Тебе нужно поговорить. И мне тоже. На секунду всё внутри замерло. Я чувствовала, как сжимаются пальцы. — Не думаю, что сейчас подходящее время. Он медленно наклонился, опираясь ладонями о стол. Его голос был ниже, чем обычно. Тише. Глубже. — Тогда назови мне время. Или скажи, что больше не хочешь меня слышать. И я отстану. Я не могла ответить сразу. Только смотрела на него. И понимала, что вот она — точка выбора. Как же они все меня достали. В груди копилось раздражение, но снаружи я натянула вежливую улыбку — не из-за желания быть доброжелательной, а чтобы не взорваться прямо сейчас. — Я сегодня собиралась побыть одна, — произнесла я спокойно, стараясь не выдать дрожи в голосе. — Так что, пожалуйста, будь добр — не трогай меня хотя бы один вечер. Калеб чуть наклонил голову, будто размышляя, стоит ли спорить. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на долю секунды, и он кивнул, не проронив ни слова. Это молчание звучало громче любой реплики. Я быстро отвернулась, не дав себе времени раздумать, и поспешно направилась к выходу. С каждой секундой становилось легче дышать — как только я оказывалась подальше от их навязчивого присутствия, из-под давления их эмоций и ожиданий. Вечер был прохладным, ветер запутывался в волосах, и в какой-то мере это даже казалось спасением — природная небрежность против утренней фальши. Я шла медленно, вдыхая прохладу, будто надеясь очиститься от всего накопившегося за день. Но внутри всё равно звенела мысль: долго ли мне удастся от них убегать? И именно в этот момент над улицей разнёсся знакомый рёв мотоцикла — глухой, уверенный, как раскат грома перед бурей. Я обернулась — и, конечно, он. Сайлус. Словно материализовался из моих мыслей, словно снова судьба решила поиграть со мной. Он снял шлем, откинул волосы с лица и спокойно взглянул в мою сторону. Те же глаза, тот же холодный и одновременно игривый взгляд, в котором читалась слишком глубокая осведомлённость. Встречаемся, как обычно — резко, внезапно, почти как удар током. — Снова ты, — тихо выдохнула я, больше себе, чем ему. — Да что же это за день такой? Он усмехнулся, будто уже знал, что я это скажу, и не торопясь подошёл ближе. — Думаю, это просто моя очередь появиться не вовремя, — проговорил он с лёгкой тенью насмешки в голосе. А я стояла и чувствовала, как этот день окончательно теряет контроль. — Сайлус, я уставшая. Мне не до твоих подразниваний, — с тяжёлым вздохом проговорила я, отводя взгляд. — А я думал, ты будешь рада меня видеть, — он слегка склонил голову, будто изучая мою реакцию. — Хотя, да… ты, кажется, сегодня не в духе. — В точку, — буркнула я. — И если пришёл снова поиграть в загадочного незваного гостя — лучше поезжай обратно. — Знаешь, в отличие от остальных, я не прячусь за красивыми словами, — его голос стал тише, но острее. — Я хотя бы прихожу. Лицом к лицу. — Ты приходишь тогда, когда тебе удобно. — Я снова посмотрела на него. — А не тогда, когда я действительно нуждаюсь в тебе. Он на мгновение замер, словно мои слова зацепили что-то внутри. — Котёнок, не злись. Садись, — голос Сайлуса был бархатным, но с той опасной ноткой, от которой мурашки бежали по коже. Я прищурилась, скрестив руки на груди. — И куда ты меня повезёшь на этот раз? Он расплылся в самодовольной усмешке, хлопнув по сиденью позади себя. — Мы не катаемся. Это похищение. — Так и знала, — я вздохнула, закатив глаза. — Хоть предупреждал бы заранее, я бы переоделась. — А мне и так нравится, как ты выглядишь, — бросил он, уже надевая шлем на меня. — Особенно когда сердишься. Я не сдержалась — впервые за весь день улыбка сама прорвалась на губы, лёгкая, настоящая. А потом и смех — тихий, искренний, словно на мгновение вся тяжесть исчезла. — Ты неисправим, — качнула я головой, всё ещё смеясь. Сайлус взглянул на меня через плечо, и в его глазах вспыхнул огонёк — тот самый, из-за которого сердце иногда начинало биться не в такт. — Но именно за это ты меня и любишь, да? — ухмыльнулся он. — Мечтай, — бросила я, садясь за ним. — Веди, похититель.