Часть 6. Больно.

Пустошь дрожала под ногами, словно дышала вместе с ним. Мартин шёл, спотыкаясь, одной рукой сжимая бок. Между пальцами вырывалась тёплая, густая жидкость — она стекала по ладони, пропитывала рукав, оставляла на песке за ним прерывистую тропу, он ронял не кровь, а свет. Золотой. Яркий. Неправильный. Он моргнул — мир поплыл, края зрения слиплись, стали мутными, словно покрылись пеленой. В ушах стоял непрерывный звон, переходящий в мелодию. Едва слышную. Нежную. Кто-то напевал — прямо у него за спиной. Мартин остановился, резко вскинул голову. Пустошь — пустая. Никого. Но голос… был. Тело становилось мягким, предательским, гудящим от боли. Силы уходили. Бок жёг, пульсировал, свет вытекал быстрее, чем он мог прижать рану. Пальцы дрожали. Дыхание стояло в горле, тяжёлое, вязкое. Он сделал шаг — и мир качнулся. Где-то впереди, в зыбком мареве над песком, медленно проявилась фигура. Нечёткая, будто собранная из чистого сияния. Ни лица, ни черт — только очертания человека, сотканного из света, который постоянно переливался, осыпался искрами, вновь собирался. Песчинки вокруг неё поднимались в воздух, окрашивались в золото и тихо опадали. Мартин моргнул, и по щеке покатились слёзы — от боли? от страха? он не понял. — К-кто…? — слова не вышли, растворились в сухом горле. Он попытался сделать шаг к светлой фигуре. Ноги съехались. Песок ушёл из-под ступней. Он рухнул на колени, затем — лицом в холодный песок. Воздух выбило. Песок попал в рот, в нос. Он захрипел, но не смог перекатиться. Рука — та, что была измазана золотым сиянием — дрогнула и потянулась вперёд. К нему. К этой фигуре, напевающей что-то знакомое и безумно далёкое. Пальцы прошли по пустоте. Сил не хватило даже поднять ладонь выше. Мартин попытался поднять голову — только чуть-чуть, хоть на миг — но от каждого движения песок забивался глубже. Он слышал собственный хрип, чувствовал, как тепло вытекало из раны и оставалось на песке золотыми каплями. Последнее, что он увидел — как фигура света неспешно приближается, и золотой песок поднимается вокруг неё, будто её дыхание способно оживлять мир. Пение становилось тише. Мягче. Ближе. Мартин выдохнул — и мир провалился куда-то вниз, в темноту.