Пролог

Пепел забивался в ноздри, раздражая и обжигая изнутри, словно крошечные раскалённые угольки. Его горечь въедалась в слизистую, а этот навязчивый, сладковато-тошнотворный запах смерти просачивался в легкие, отравляя каждый вздох, как ядовитый туман. Резкий, нестерпимый приступ тошноты скрутил живот в тугой узел. Вкус желчи взметнулся к горлу, грозя вырваться наружу. Но даже на это — на простейшее облегчение — сил не было. Мой друг за темной речкой… Старая заунская песня продолжала терзать сознание, въедаясь в него безжалостно и неумолимо. Она крутилась в голове на изматывающем повторе, превращаясь в бессмысленный, издевательский гул. Слова — почти стерлись из памяти. Но мелодия… Она царапала, рвала, саднила, как свежая рана, незаживающая, гноящаяся и кровоточащая. Словно острый осколок стекла, впившийся прямо в сердце и разрывающий его на миллионы крошечных кусочков. Печальна жизнь моя… Дрожь била, трясла, выворачивала наизнанку. Она свернулась в жалкий, съежившийся комок, пытаясь защититься от холода, который проникал в каждую клетку, отравляя кровь и парализуя волю. Но это был не просто внешний холод. Это был другой, гораздо более страшный холод — изнутри. Леденящий, пронизывающий до костей, мертвый холод, поднимающийся из самой глубины её сломленной, истерзанной души. Холод отчаяния. Холод вины. Холод одиночества. О помощи сердечно к тебе взываю я… Она плотнее запахнулась в жесткое, вонючее одеяло, найденное на свалке — свою единственную защиту от кошмаров, от реальности, от самой себя. Пыталась создать крошечный, хрупкий кокон, убежище от всепоглощающей тьмы. Но ткань одеяла лишь усиливала ощущение собственной ничтожности и беспомощности, словно погребальный саван, наброшенный на живую, но уже почти мертвую душу. Яркий, болезненный, ослепляющий свет, разрывающий тьму. И в этом свете — оно. Лицо матери. Искаженное невыносимой болью, залитое багровой, липкой, отвратительной кровью. Открытый, полный ужаса и немого укора взгляд. Вслед за матерью в сознание врывается Вандер. Огромный, сильный, непобедимый Вандер — её защитник, её опора, её отец. Его огромное тело, когда-то излучавшее силу и уверенность, безжизненно валяется в грязной луже собственной крови, искаженное гримасой предсмертной боли. И этот запах… Запах смерти, тошнотворный и навязчивый, снова и снова, преследуя её в каждом кошмаре, в каждом вздохе, в каждой клетке тела. Запах вины. Она с силой зажмурилась, сжала веки до боли, пытаясь изгнать измученный взгляд и отвратительные образы. Но они намертво впечатались в её сознание, словно раскаленное клеймо, выжигающее саму душу. Прошу, отбрось сомнения, подай мне медный грош… Запах табака и дорогого виски, тягучий и приторно-сладкий, окутывал, словно липкая паутина, пропитывая каждый уголок кабинета Силко. Вспышка. Огонь пожирал всё на своем пути, плясал безумным, неконтролируемым танцем. Кресло Силко, когда-то символ власти и роскоши, теперь превратилось в обугленную груду пепла. Ты потеряешь пенни… Ведь мы не строим замков, живем в домах простых… Маленькая Иша. Крик, застрявший в горле, превратившийся в безмолвный, безысходный ужас. Приди же из-за речки, чтоб мне… Джинкс, нет! Голос Экко. Его отчаянный, пронзительный крик пронзил её сознание, эхом отзываясь в каждой клетке её тела. Его голос, в котором она так сильно нуждалась, становился неким фантомным напоминанием о той жизни, которую она безвозвратно разрушила. А потом — лицо Вай. Последнее воспоминание о сестре. Её глаза, заполненные невыразимой болью и каким-то тусклым, безжизненным отчаянием, застывшим во взгляде. Ты — мое проклятие! Она вздрогнула, словно от удара током, резко распахивая глаза. Сердце бешено колотилось в груди. Вонь от близлежащей мусорки разносилась по всей улице, проникая даже сюда, на самый верхний этаж обветшалого дома, где она пыталась найти хоть какое-то укрытие. Шуршание крыс в ночной темноте напоминало ей о том, что она не одна в этом мире, полном отбросов и страданий. Она ютилась на грязном, вонючем, скомканном одеяле, свернувшись в жалкий, трясущийся клубок, отчаянно пытаясь согреться, но холод пронизывал её насквозь. Волосы, давно не знавшие ласки гребня, спутанные и грязные, слиплись от пота, крови и едкого пепла, превратившись в липкую, вонючую массу. Под глазами залегли глубокие, темные круги. Кожа приобрела болезненный, землистый оттенок, словно её выпили до дна, оставив лишь пустую оболочку. Одежда представляла собой жалкие лохмотья, покрытые толстым слоем въевшейся грязи и копоти. Это была её вторая ночь после того, как она сбежала из Зауна. Как ей удалось выжить, пережить взрыв, не умереть от ран — даже для неё оставалось загадкой, словно кто-то или что-то удерживало её на этой земле, чтобы она продолжала страдать. Тогда, очнувшись среди обломков и хаоса, она почувствовала острую, пронзительную боль во всем теле от каждого ушиба и каждой царапины. Взрыв до сих пор отдавался гулом в ушах, заглушая все остальные звуки. Узкий, пыльный воздуховод, пропахший машинным маслом, стал её временным убежищем. Решение пришло мгновенно, как инстинкт: бежать. Бежать без оглядки, не думая о последствиях, куда угодно, лишь бы подальше от этого проклятого места, подальше от самой себя. Каждая клеточка истерзанного тела кричала о необходимости двигаться, исчезнуть, раствориться в ночи, чтобы никогда больше не возвращаться. Без меня им будет лучше. Твердила она себе, словно заученную мантру. Вай, наконец, сможет забыть о своей сестре-катастрофе. Кейтлин перестанет винить себя за то, что она выжила, а её мать — нет. И Экко…наконец, сможет отпустить Паудер, похоронить её вместе со всем этим кошмаром, и двигаться дальше, к светлому будущему, которого у неё никогда не будет. Эта мысль причиняла ей особую, невыносимую боль, ведь она знала, как сильно Экко верил в то, что внутри неё еще осталось что-то хорошее, что-то, что можно спасти. Но она знала правду — внутри неё ничего не осталось, только тьма и безумие. Заун вздохнет с облегчением, избавившись от безумной наследницы Силко. Революционеры найдут нового героя, нового лидера, новый символ надежды, а она… просто исчезнет, растворится в небытие, оставив после себя лишь тишину и спокойствие. Скрыться от всех оказалось на удивление просто. Будто её саму стёрли с лица земли, сделав невидимой. Все — власти, солдаты, даже уличные зеваки — были слишком поглощены хаотичной работой по разгребанию кровавых, разрушительных последствий битвы, чтобы заметить беглую, перепуганную девчонку с безумным, как у загнанного зверя, взглядом. Кто обратит внимание на одну сломанную куклу среди гор обломков? Проскользнуть на грузовой дирижабль, спрятаться в тёмном, вонючем чреве грузового отсека, забитом пыльными ящиками и грязными мешками с неизвестным содержимым, оказалось поразительно легко. Страх, леденящий кровь, придавал ей силу, а адреналин, бурлящий в венах, притуплял ноющую, изматывающую боль от ран и ушибов. Во время долгого полета она провалилась в забытье. Просыпаясь от резких толчков, оглушительной тряски и жалобного скрипа металла, она свернулась в жалкий калачик в тёмном, пыльном углу отсека, дрожа не только от холода, но и от разъедающего, зверского голода. Она сошла на одной из шумных станций, в одном из забытых богом портовых городов, с которым Пилтовер вел оживленную торговлю. Где это место, как далеко оно расположено от родного города, она даже не представляла, ибо сознание её было мутным и спутанным. Голова гудела, раскалывалась, перед глазами всё плыло, а тело казалось чужим, непослушным. Ноги подкашивались, ослабели и дрожали, но она продолжала идти, спотыкаясь и шатаясь из стороны в сторону. Она шла, не зная куда, без цели, без надежды, гонимая лишь слепым инстинктом самосохранения и всепоглощающим желанием исчезнуть, раствориться в толпе, перестать существовать. Этот чужой, незнакомый город встретил её оглушающей какофонией звуков и запахов: пронзительные крики чаек, оглушительные гудки огромных кораблей, зловонная вонь гниющей рыбы и разлагающихся водорослей — всё это давило, угнетало, вызывало отвращение. В огромной толпе людей, снующих по улицам, Джинкс, чувствовала себя абсолютной невидимкой. Она шла, спотыкаясь о выбитые камни мостовой и шатаясь от слабости, пока, наконец, не нашла заброшенный, грязный переулок, заваленный мусором и отходами, где и рухнула на землю, сломленная, обессиленная. На следующее утро Джинкс проснулась, на жёсткой, холодной мостовой, в том же тёмном углу, где и провалилась в беспокойный сон. Холод, пронизывающий до самых костей, вытягивал последние остатки тепла. Камень, шершавый и влажный от ночной сырости, противно лип к коже, а от него исходил затхлый запах плесени. Город вокруг предстал перед ней мутным, размытым видением, уродливым симбиозом Зауна и Пилтовера, но лишенный индустриального величия первого и технологического лоска второго. Это был мрачный, безликий гибрид, собранный из обломков двух миров, место, где богатство и нищета, надежда и отчаяние переплелись в отвратительный, неразрывный узел. Это был город контрастов, где высокие, мрачные каменные здания нависали над узкими, извилистыми улицами, отбрасывая длинные, зловещие тени, скрывающие грязные секреты и сломанные судьбы. В спертом воздухе витал густой, удушливый запах гниющих отходов, запах бедности и разложения, смешанный с резким запахом морской соли, принесенным ветром с побережья, и едким ароматом машинного масла, пропитавшим каждый уголок этого промышленного ада. Вся эта тошнотворная смесь обрушивалась на неё, как удар, вызывая приступ дурноты и отвращения. Этот город, казалось, был не просто местом на карте, а гигантской, бездонной ямой для потерянных душ, отверженных, отчаявшихся, тех, кто в поисках убежища от бурь прошлого или спасения от жестокости настоящего находил лишь новые муки, новые страдания, новые подтверждения собственной никчемности. Живот Джинкс сводило от голода, словно он прилип к позвоночнику, превратившись в болезненный, ноющий комок, а горло пересохло от жажды. Она чувствовала себя грязной, измученной, выпотрошенной. В глазах то и дело мелькали странные образы — то лица из прошлого, кого она любила и потеряла, лица, которые она отчаянно пыталась забыть, но которые преследовали её в каждом кошмаре, то вспышки ослепительно яркого света, напоминающие о взрывах и хаосе, о той разрушительной силе, что жила внутри неё. Вокруг бродило множество оборванцев и нищих, таких же сломленных и потерянных, как и она сама. В этом городе страданий и лишений Джинкс, в своем нынешнем, плачевном состоянии, казалась лишь одной из многих несчастных, не представляя особого интереса для местных жителей. На одной из боковых улиц ей удалось незаметно стащить с задремавшего торговца поношенную, грязную накидку с большим, закрывающим лицо капюшоном. Ткань была грубой, жёсткой на ощупь, словно наждачная бумага, и пахла дымом, гарью и дешёвым табаком, но она давала хоть какое-то подобие ощущения безопасности. Она старлась максимально скрыть свое лицо, чтобы не привлекать лишнего внимания и спрятать свои потухшие глаза, в которых больше не отражалось ни радости, ни надежды. Не то чтобы её кто-то узнал здесь, но Джинкс просто не хотелось, чтобы её видели такой… слабой, беззащитной, уязвимой. В районе доков, где жизнь кипела в своем самом грязном и неприглядном проявлении, располагался оживленный рынок. Крики торговцев, зазывающих покупателей, смешивались с резким запахом гниющей рыбы, пряных специй, привезённых из далёких стран, и тяжёлым, спертым запахом пота немытых тел. Здесь, под открытым небом, торговали всем, чем только можно — и чем нельзя — начиная от свежей рыбы, пойманной ранним утром, и заканчивая поддельными амулетами и талисманами, обещающими удачу, богатство и защиту от злых духов. Джинкс, с её богатым, годами отточенным опытом в кражах, быстро присмотрела себе несколько лавок с едой, где царила суета и неразбериха. Ловкими, отточенными движениями она вытащила булку хлеба, кусок сыра, источавшего соблазнительный аромат, и пару румяных яблок, пока торговцы отвлекались на других покупателей, вовлечённые в шумные торги. С добытой необходимой провизией, Джинкс поспешила прочь от шумных, крикливых доков, углубляясь в лабиринт узких, извилистых улочек, где тени казались более густыми и зловещими, где можно было спрятаться от посторонних глаз и перевести дух. Ей срочно нужно было найти укромное, безопасное место, где можно было передохнуть, обдумать свои дальнейшие действия и, наконец, утолить мучительный голод. Выживание — есть выживание, и сейчас — это было единственным, что имело для неё какое-либо значение. После долгих часов бесцельных скитаний, после бесчисленных переулков, пройденных с опущенной головой и сжатыми кулаками, по чужому городу, Джинкс наконец-то набрела на жалкое подобие убежища. Это была заброшенная, полуразрушенная комнатушка на самом верхнем этаже одного из обветшалых домов. Вероятно, даже самые отчаявшиеся нищие и бродяги не решались сюда забираться из-за шаткой, трухлявой, прогнившей лестницы, ведущей наверх, обещавшей верную смерть любому, кто осмелится по ней подняться. Ступени жалобно скрипели, стонали и охали под каждым её шагом, предрекая скорое падение в зияющую бездну между этажами, в объятия холодной, безжалостной смерти. К величайшему её разочарованию, ветхая конструкция все же выдержала её изможденный вес, хотя несколько досок опасно прогнулись под её ногами, намекая на то, что долго это продолжаться не сможет. Теперь в её распоряжении была продуваемая всеми ветрами ночлежка, пропитанная удушливым запахом плесени, гниения и крысиного помета. Тяжело, почти невыносимо, было оставаться наедине со своими мыслями, которые, словно обезумевший рой пчел, вихрем носились в голове, сталкиваясь, переплетаясь и разлетаясь на тысячи острых осколков. В Зауне, в окружении знакомого хаоса и разрушения, она топила их в бесконечной работе, в оглушительном грохоте механизмов, в едком запахе пороха, в ослепительных вспышках сварки и искрящихся разрядах электрического тока. Там она могла часами забываться, паяя провода, взрывая бочки, выдумывая новые, безумные штуковины, создавая хоть какой-то порядок из хаоса. Сейчас же, в этой гнетущей, давящей тишине мысли набрасывались на неё, терзая душу и разум, не давая ни секунды покоя. Страшно было даже представить своё отражение в зеркале, если бы оно здесь было, хотя она знала, что увидит. Страшно видеть, во что она превратилась — в грязную, израненную, загнанную в угол беглянку, тенью скользящую по чужим, враждебным улицам, в ничтожество, потерявшее себя в водовороте безумия. Хотелось содрать с себя этот липкий, мерзкий слой засохшей грязи, смыть въевшуюся, не смываемую ничем кровь с лица, избавиться от этого тошнотворного запаха гари и воспоминаний, терзающих разум… Но даже после короткого, прерывистого сна, который больше походил на болезненное забытье, сил, как назло, почему-то не прибавилось. Тело ныло, горело от кровоподтеков и ссадин, одежда грубо терлась о раздраженную, воспаленную кожу, немного приглушая внутренние голоса, но не заглушая их полностью. Они всё равно звучали, шептали, насмехались, преследовали её, напоминая о её грехах. Под веками плясали яркие вспышки, напоминая о недавних взрывах, о разрушениях, о боли, о смерти. Она понятия не имела, что делать дальше, как жить, куда идти. Кто она теперь? Лишь эхо былой Джинкс? Пустая оболочка, в которой больше нет ничего человеческого? Где она? Куда бежать? И, самое главное, зачем? Если внутри — только пустота. Желание вырваться из этой удушающей, тёмной бездны отчаяния, навсегда покинуть этот мир, заиграло новыми, соблазнительными, завораживающе-прекрасными красками. Это была уже не просто привычная усталость от бесконечной борьбы, не мимолетная грусть, с которой она научилась жить, — это было всепоглощающее отчаяние, сладким, обманчивым шепотом обещающее долгожданный покой, полное забвение, окончательное избавление от вечной, нестерпимой боли. Может быть, сейчас, у неё, наконец, получится? Может быть, сегодня она сумеет навсегда заставить эту разъедающую душу боль замолчать, навсегда погрузиться в тишину, из которой больше не будет возврата. И главное, сейчас Экко не будет здесь, чтобы в очередной раз спасти её от самой себя. Экко… Одно лишь это имя отозвалось острой болью в груди, разрывающий сердце на части. Лавина противоречивых воспоминаний обрушилась на неё, сметая всё на своём пути, не щадя ни чувств, ни надежд, ни мечтаний: искорки былой нежности, обломки разрушенной дружбы, горький привкус предательства, недоверия, разочарования. Она до сих пор не могла до конца понять, зачем он спас её тогда… Зачем вытащил её из манящей, успокаивающей пучины, когда она уже почти смирилась с неизбежным, почти почувствовала умиротворение. После стольких лет беспощадной, ожесточённой вражды, после всего того ужаса, что произошло между ними, после всех её злодеяний… Зачем? Чувства… Зачем они вообще существуют на свете? Зачем они даны человеку, если приносят лишь боль и страдания? Без них было бы гораздо легче. Без них в её душе не зияла бы такая огромная, черная, вечно кровоточащая дыра, разрастающаяся с каждым днём, с каждой потерей, пожирающая её изнутри, не дающая покоя ни днём, ни ночью. Она, дрожа всем телом от лютого холода и парализующего страха, нашарила на грязном, пыльном полу какой-то острый металлический осколок — тусклый, зазубренный, покрытый ржавчиной, совершенно непригодный для того, чтобы быстро и безболезненно кого-то прикончить, особенно себя… но вполне способный причинить достаточно сильную боль, чтобы хоть на миг, хоть на секунду, заглушить душевную, невыносимую тоску. Она судорожно сжала его в дрожащей руке и, закрыв глаза, рукой провела им по нежной коже запястья, с отчаянной, бессильной яростью надавливая, чувствуя, как тупое лезвие впивается в плоть, как порез жжет огнем, как теплая, алая кровь, медленно, но уверенно сочится на грязные половицы, смешиваясь с пылью. Что бы сейчас подумала Иша? Наверняка, начала бы безумно волноваться, как всегда. Она, с её добрым сердцем, всегда не находила себе места, теряла сон и аппетит, когда Джинкс было грустно. Иша всегда чувствовала её боль, как свою собственную, и искренне, всем сердцем, старалась хоть чем-то помочь. Тяжелый, мучительный всхлип вырвался из её груди, сдавливая горло острой, невыносимой болью. И тут же перед внутренним взором вновь возникла трагическая, нестираемая из памяти картина: Иша, заносящая пистолет над Вандером, последние секунды ее короткой жизни. Она зажмурилась изо всех сил, сжала веки до боли, пытаясь прогнать это ужасное, преследующее её видение и с неожиданной яростью, с каким-то остервенением ударила самой острой частью найденного осколка по своей руке, нанося всё новые и новые бессмысленные, хаотичные раны. И в этот момент, одновременно с проливающейся, согревающей, дарующей обманчивое облегчение кровью, из её груди вырвался надрывный, душераздирающий плач, переходящий в дикий, первобытный крик, полный отчаяния, тоски и всепоглощающей вины. Она кричала и плакала, пытаясь выбить из себя эти мучительные, навязчивые воспоминания, которые разрывали её сердце на бесчисленные, острые осколки. Как долго еще должна литься кровь, чтобы она, наконец, перестала чувствовать эту жгучую, невыносимую боль, разрывающую душу на части? Сколько еще страданий, мучений и потерь нужно пережить, чтобы она, наконец, обрела долгожданный, заслуженный покой? Не плачь… Ты идеальна. Холодный, уверенный голос Силко зловещим эхом пронесся в её измученном сознании, вторгаясь в самые потаенные уголки разума, заглушая все остальные мысли, на мгновение парализуя её волю и отнимая последние силы. Она с брезгливым отвращением отбросила в сторону окровавленный осколок, словно тот обжег её руку до кости, и, совершенно обессилевшая, откинулась на спину, прямо на жесткий, холодный пол, разражаясь безудержным, истеричным криком, больше похожим на предсмертный вой. Он бы, наверное, не захотел её смерти. Он бы, скорее всего, воспринял это как слабость, как предательство. Он бы ни за что не позволил ей так просто сдаться и сбежать от проблем, потому что знал, что Джинкс может пережить всё. Когда слезы покинули её измученные глаза, оставив лишь противную, соленую пелену перед затуманенным, размытым взором и саднившее, раздраженное горло, она неподвижно лежала на спине, чувствуя лишь мерное, монотонное пульсирование в израненной руке, словно это отсчитывало последние мгновения её никчемной, бессмысленной, никому не нужной жизни. Обжигающая, всепоглощающая слабость медленно растекалась по всему телу, сковывая движения, отнимая волю, погружая в вязкий, липкий кошмар, но вместе с ней, как ни странно, приходило и какое-то странное, чуждое ей оцепенение, притупляющее боль, словно надевая броню на израненное сердце. И в этой тишине, в этом оцепенении она пыталась найти ответ на самый главный вопрос: что теперь делать дальше? Как научиться жить дальше с этой невыносимой болью, которая, кажется, никогда не утихнет, не отступит и не оставит её в покое? Сможет ли она когда-нибудь найти утешение, или её удел — вечное скитание в лабиринте страданий?